— Все в порядке, тише, мой хороший. Мой любимый.
Мирон поворачивает голову на мой голос и заторможенно моргает. Один раз. Другой.
Его пальцы перебирают мои.
— Ты цела? — медленно осматривает меня с головы до ног.
Несколько раз киваю. Его голос звучит так, словно ему больно говорить. Мое сердце разрывается от переполняющих эмоций.
— В полном порядке. Все хорошо.
— Кровь… — Его взгляд тормозит на огромном пятне на моей белой рубашке.
Я так и не переоделась, потому что, кроме белья, у меня под ней ничего нет.
— Это твоя…
— Хорошо, что моя, — Мирон устало прикрывает глаза.
Его пальцы продолжают выписывать медленные узоры на моей ладони. Прижимаюсь лбом к его прохладному виску и тихо всхлипываю.
— Ты так меня напугал. Не смей меня больше отталкивать… — шепчу, не уверенная в том, что Мирон меня слышит. — Разреши себе любить… пожалуйста.
Его дыхание становится более глубоким и мерным.
Разрешенное время на посещение уже вышло.
Мне пора идти, а я не могу сдвинуться с места… Я не могу выйти из чертовой палаты и больницы, где он лежит.
Не могу от него оторваться.
Усилием воли забираю свою руку из расслабленных пальцев Мирона и аккуратно, стараясь не шуметь, шагаю к выходу из палаты.
— Я приду утром.
Ирина Гейден ждет в коридоре. Ободряюще обнимает за плечи и ведет меня к лифтам.
— Он сильный мальчик. Боец, — произносит Ирина. — Завтра, скорее всего, уже потребует его отсюда выпустить.
— Я люблю его, — признаюсь.
— Я знаю, милая.
Думаю, он тоже тебя очень сильно любит.
32.1
Ночь я провожу к квартире матери близнецов.
Почти не сплю, несмотря на то что мне отвели гостевую спальню с огромной удобной кроватью и ортопедическими подушками. Ирина суетилась вечером, пытаясь накормить меня еще и ужином, от которого я вежливо отказалась. Есть совершенно не хотелось. Она дала мне одну из футболок братьев и, пожелав спокойной ночи, ушла к себе. Чуть позже, когда я вышла за водой на кухню, услышала, как из комнаты Ирины доносился приглушенный голос и тихие всхлипы.
Даже если Ирина Гейден старается казаться сильной женщиной, у нее тоже есть свои слабости. В больнице она не проронила ни слезинки. Старалась, держалась. Подбадривала и меня и бледного как полотно Марка. Видимо, пришло ее время выпустить эмоции наружу.
Потревожить ее в тот момент я не решилась. Шагнула назад в комнату и попыталась уснуть, закутавшись в теплое одеяло.
