Если правда, то должен ответить только ее, если действие, то должен выполнить, что я захочу. И так же это работает в обратную сторону. Если не хочешь что-то делать или отвечать — пьешь.
— Текилу? — усмехается Мирон, приподнимая уголки губ. — Сейчас восемь утра, НеАнгел. Отличная игра. Мне нравится.
— Я не пью крепкий алкоголь, — сразу сдаю назад. — Можно пить кофе, например.
— Почему не пьешь?
— Этот вопрос в рамках игры?
— Если я хочу что-то спросить, я это делаю, Ангелина, — посерьезнев, обрубает Гейден. — И тебе советую делать так же.
И без всяких игр. Ты хочешь меня о чем-то спросить? Или хочешь сама мне что-то рассказать? — давит интонацией.
Отвожу взгляд, упираясь им в деревянную столешницу. Вот он, отличный шанс рассказать ему про Москву. Подвернулся даже раньше чем, я планировала. Вроде и момент подходящий, но у нас такое классное вышло утро, что портить его совсем не хочется.
— Ну ты и зануда, Гейден, — бормочу обиженно.
Мирон возводит глаза к потолку.
— Я в такие штуки лет с пятнадцати не играл.
Окей. Правда или действие, НеАнгел?
— Правда.
— Сними футболку.
Таращусь на его самодовольное лицо с хитрым оскалом.
— Я сказала — правда!"
"— Не расслышал. Но футболку все равно сними.
Отщипнув виноградинку, лежащую в фруктовой вазе на столе, запускаю ее в Мира. Он либо суперчеловек, либо на это и рассчитывал, потому что ловит ее ртом и довольно улыбается. А потом делает рывок. С визгом спрыгиваю со стула и пытаюсь бежать.
Сильные руки перехватывают поперек талии, тормозя движение.
Заливисто визжу и брыкаюсь, когда Мирон сваливает меня на диван и пытается вытряхнуть из футболки.
— Отпусти… — умоляю.
— Хера с два. Ты не выполнила мое желание. У нас санкции.
— Дурак… — смеюсь, пытаясь спасти свои ребра от пытки.
В теле взрываются фейерверки эндорфинов. Я как никогда счастлива. Меня буквально подбрасывает вверх на эмоциях и чувствах. Голова кружится, в животе сладко замирает и в глазах слезится.
Невероятно.
Ловлю зубами нижнюю губу Гейдена и тяну на себя.
Он толкается в мой рот. Жадно и страстно целует. Его руки давно забрались под футболку, гладят и ласкают кожу.
Обвиваю шею Мирона руками, забрасываю ногу на его бедро и, чуть отсранившись, поддавшись переполняющему меня чувству и остроте момента, шепчу:
— Люблю тебя… — и замираю, готовая разбиться на тысячу осколков.
Мои слова остаются без ответа. Они тонут в мелодичной трели дверного звонка, и, кажется, Мирон их вообще не слышит. Плечи его немного напрягаются.
