Тот, проследив за моим взглядом, нахмурился."
"– Из НКВД. Они приезжают иногда. Чистить ряды зеков. Сегодня им принесут спирта и тушёнки, ночью эти…, – Гриша пожевал губами, заметив поблизости конвоира, – будут просматривать наши дела, под водку и закуску. А завтра зачитают расстрельные списки.
Пашка уже был в бараке, когда мы, наконец, добрались до него.
– Дядь Егор, – в глазах мальчишки светилась радость, – вы пришли, – и облегчение. Несладко мальцу здесь.
– Обижал кто?
– Не, – тряхнул он головой, – говорили, сорвался один на прииске.
Я вот… боялся.
Понимающе кивнул:
– Не боись, нас так просто не возьмёшь.
Пашка забрался на свою верхотуру и улёгся. Я же прошёл к печке, сел, протянув застывшие руки, стараясь отогреться за эти два дня, проведённые здесь. Пять лет… Как люди выдерживали? А ведь это небольшой срок, сидели и десять, и пятнадцать. Невозможно… Просто невозможно.
Ко мне подошёл зек, лысый мужичонка, иссохший, как мумия. Кожа свисала с его щёк, делая похожим на бульдога, такое бывает, если человек резко худеет.
Он пробрался за меня, постоянно оглядываясь, достал из-под полы консервную банку со снегом, поставил её греться. Когда вода закипела, раскрошил туда кусочек хлеба, оставшийся от утренней пайки. Дождался, когда тот растворится. Потянуло едой, и желудок жалобно сжался, отозвавшись болью. Я сглотнул слюну, отведя взгляд от варева. Мужик, обжигаясь и давясь, пил своё варево. Потом облизал стенки банки и, спрятав её под одеждой, ушёл.
Я тоже отправился спать, но сна не было.
От усталости мышцы дёргало, то и дело заставляя просыпаться. Где-то послышался невнятный шум, но реагировать на него не было сил, да и желания. Лежал в каком-то оцепенении, близком к отключке. Под утро удалось уснуть, чтобы тут же подняться с окриками часовых.
Поверка. Перед строем вышел Чигуров, за его спиной стояли и те трое, с красными от выпитого спирта глазами и опухшими с похмелья рожами.
Ласково, почти любовно начальник развернул тонкую бумажку, трепетавшую на ветру. Из его губ ледышками посыпались фамилии.
Названные вздрагивали, бледнели или краснели и выходили из строя.
– Сдать вещи, – распорядился один из часовых.
Расстрельных было человек двадцать: в глазах не было страха, скорее облегчение и принятие своей судьбы. Их увели в сторону. Началась обычная лагерная жизнь. Нас снова формировали по пятёркам. Чигуров исчез так же внезапно, как и появился.
Когда мы спускались вниз по сопке, увидели приговорённых, раздетых почти до исподнего.
