Мышцы трясутся от перенапряжения, стискивая зубы, снова толкаю тележку перед собой. И вот, когда кажется, что и сердце не выдержит нагрузки, наступает облегчение. Мозг будто засыпает, и тело само двигается на автомате. Движения механические, как у куклы, но и боль отступает. Перестаёшь замечать время и вообще всё, что творится вокруг. Передо мной с мостков срывается арестант, вскрикивает, машет руками, но у меня реакции нет, я даже не притормаживаю, толкая тележку вверх. Как и все остальные. На эмоции сил нет.
Солнце уже опустилось к горизонту, ущелье затопила тьма. Наверху горят фонари, едва освещая спуск. В руднике зажигают специальные лампы, прозванные шахтёрами давным-давно «Благодетельницами», за то, что не позволяли взрываться скапливающемуся на рудниках метану. Дело в их устройстве – сам фитиль и бензиновая горелка заключены в стеклянный цилиндр, который защищён металлической сеткой и колпаком.
Пока конвоиры отвлеклись, мы побросали тележки, переводя дух.
– Долго ещё? – сипит Миша.
Лицо его побледнело, со лба сочился пот, роскошные усы обвисли.
Рядом усмехнулся Гриша:
– А это как начальник скажет. Может и полночи продержать. Идут! – толкнул он нас, завидя часовых.
Мы снова похватали лопаты, принявшись грузить породу.
– Шибче, шибче, окаянные! – подгоняет нас бригадир, такой же зек, Дьяков. Неприятный тип, глазки маленькие, злые и бегают постоянно, точно он врёт каждую секунду. За какие заслуги выбился в бригадиры? Хотя… Догадаться нетрудно. Людям жестоким, почему-то особенно требуются прихвостни и подпевалы, кто будет оправдывать их самые мерзотные поступки.
Я украдкой наблюдаю за остальными и невольно поражаюсь силе человеческого духа. Как эти едва живые люди могут работать по четырнадцать часов? Природа не обделила меня силой, но чувствую себя хлипким мальчишкой, после дня на шахте.
Где-то наверху слышен металлический звон.
– Стой! – кричит бригадир, – всё на сегодня.
Мы ссыпаем руду из телег, заволакиваем их наверх, сдаём после осмотра.
За поломанную тележку зека ждёт расправа, хорошо, если карцер, а могут и расстрелять.
И снова бредём обратно, по тёмному ущелью, куда даже луна не отваживается заглядывать. Тишина, слышно лишь дыхание людей. Дорога кажется бесконечной, и каждый шаг – победой. Ворота! Как же я был рад их видеть. Это значит еда и короткий сон.
Во дворе мы заметили троих военных, что держались надменно, а Чигуров явно лебезил перед ними.
– Это кто? – толкнул я в бок Григория.
