Гуманнее просто расстрелять.
– Ну, ты не преувеличивай, вам и так повезло, что всю семью сразу не сорвали с места, – нахмурился Троицкий, – обожди пока здесь, Егор Иваныч, – Афанасий Никитич вышел из кабинета.
Я от нечего делать, стал осматриваться по сторонам. На стене заметил небольшой отрывной календарь, там стояла дата 10 ноября 1922 года. Странно это. Раньше и не пытался как-то соотносить происходящее, но теперь. Не укладывалось в голове. Массовые репрессии начались в 30-х годах. Выходит, до них ещё восемь лет.
Создавалось впечатление, что события сжаты в короткий временной промежуток, точно гармошка. А тогда… Меня закинуло не назад во времени, а в параллельную реальность. Как-то так… Но для того, чтобы удостовериться в этом полностью, данных пока маловато. А всё-таки… Не покидало ощущение, что я прав.
Вернулся Троицкий, хмурый и недовольный.
– Покиньте помещение, – бросил он конвойным.
– Не положено, товарищ… – начал было один.
– Вон! Я сам знаю, что и где положено, – рявкнул председатель.
Солдатики спешно ретировались в коридор.
– Вот какое дело, Егор Иваныч, – Троицкий присел на краешек стола напротив меня, – отпустить совсем я тебя не могу, статья не та. Но могу предложить вот что. Пойдёшь ты не по сто седьмой, а по пятьдесят восьмой. Тогда семью твою не тронут. Только это лагерь. Пять лет.
– Я согласен.
– Ты подумай. Хорошенько.
– Нечего тут думать, Афанасий Никитич, семью уберегу и за то вам спасибо.
Троицкий развёл руками:
– Чем смог.
Документы подготовлю сам. Отправишься вместе с колонной, в конце недели. Дорога через Томск, там часть ссыльных останется, вас же этапируют дальше.
– Я могу быть уверен, что моих не сошлют?
– За то лично ручаюсь, – кивнул председатель.
– Спасибо вам, – от души пожал руку Троицкому. Я тоже понимал, что даже он не в силах отменить приговор, но стало буквально легче дышать от осознания, что мои родные останутся дома.
Только не давало покоя то странное видение с пожаром и убитыми Дарьей и отцом.
Лагерь… Пять лет… И не будет меня рядом, чтобы уберечь их. Побег? Дорога дальняя, мало ли что случится и где нас будут везти.
Мои размышления прервал конвойный:
– Подымайся, – раздался голос над головой.
Троицкий молча кивнул на прощание. Меня вернули назад в ту же камеру. Устин сидел на том же месте, махнул мне рукой. Я пробрался к стене.
– Что там? – указал он взглядом наверх.
– Лагерь, – коротко ответил ему.
