– Тебя когда по темечку приложили, Митька осерчал, велел стрелять. Мы с Панасом и Архипом промеж тебя и солдат встали. Пахом подскочил, комбеда этого, чтоб ему пусто было, успокоить пытался. Тут и мужики подоспели при оружии. Чуть было свалка не началась. Все, итак, обозлённые. Как увидели тебя в крови и Архипа с разбитой физией, так и вовсе взбеленились. Насилу по сторонам развели всех.
– Митька этот, поганец. Недоросль, возомнил себя хозяином надо всеми, – отозвался я.
– Мало ли их таких теперича, – кивнул отец, – попомни моё слово, недолго он тешиться так будет, кто-нибудь от широты души, приложит его, болезного, так что не поднимется.
Народ «добро» помнит.
– Пока его приложат, он сам в могилу скольких заведёт?
– Не нам то решать, – нахмурился отец, – а ты давай, поднимайся, чай не барыня на перинах разлёживаться."
"– Куда ему, – возразила Дарья, – только очнулся.
– Ничего. Как мой батя говорил, лихорадка подкралась, иди дрова поколи, тело враз прогреется, лучше, чем в бане, и всякая хворь сбегнёт.
Живот скрутило, иди на огород, и делом займёшься, и овощам пользительно.
Даша улыбнулась:
– Помнится, один вы живым остались из деток?
Отец нахмурился, но внезапно его взгляд потеплел:
– Хорошая ты баба, Дашка, а всё одно – дура.
Хоть и ругался порой на неё старик, только и любил, как родную дочь, потому и пропускал мимо ушей остроты жены.
– Подымайся, – не отстал он от меня, – тебя ещё Пахом ждёт. Будешь показания писать. Митька, прыщ смрадный, настаивает, значится, что покушался ты на его жизнь никчёмную.
– Прямо сейчас, что ли? – я глянул в окно, давно наступила ночь. Это сколько же провалялся тут?
– Утром, конечно. Сходи пока в баньку. Не идти же к ним в кровище, тебя всего вон угваздало.
Я ощупал голову, волосы слиплись, превратившись в сосульки, на шее насохла корка крови, противно стягивающая кожу. На затылке вспухла громадная шишка.
– Идём, – помогла мне подняться Дарья, – подсоблю тебе помыться.
Она прихватила чистое бельё и, взяв меня под руку, повела в баню.
Утром, делать нечего, отправился я в дом Евдокии. Пахом стоял возле калитки, затягиваясь папироской и щурясь на солнышке, как довольный котяра. Завидев меня, махнул рукой.
– Пришёл, Бугай? – ухмыльнулся он. – Недаром тебя так в деревне кличут, чуть не угробил Митьку нашего.
В голосе его не было злости, старый вояка тоже повидал вот таких, молодых да ранних, готовых выслужиться любой ценой.
