Тукай приближался к сидящим, глаза его лихорадочно блестели, взор метался по сторонам, будто отыскивая кого-то. Шёл он шаткой походкой, закутавшись в драный чапан, хотя на улице было тепло. Старики прекратили перепалку, глядя на мужчину. Воцарилась тишина.
– Здравствуйте, почтенные, – сказал Тукай, приближаясь к сидевшим, – не видали, вода не пошла? Не топит?
– Нет, сынок, – ответила сухонькая старушка, – шёл бы ты домой, спокойно всё на деревне."
"– Не-е-ет, – глаза Тукая забегали и взор помутнел, – тут он, нутром чую.
Караулит. Он убить меня хотел. Бугай.
– Полно тебе, полно, – махнул один из стариков, – ступай к себе. Нет никакого Бугая, далече тот.
Подбородок мужчины затрясся, по ветру развевалась жиденькая козлиная бородка, он весь съёжился, поминутно оглядываясь по сторонам:
– Тут он тут. Колдун! Он колдун! В воде скрывается, в колодце. Я знаю, знаю, знаю…, – голос его срывался на еле слышное бормотание.
Старики с жалостью наблюдали за умалишённым.
– Ночью приходит, – продолжал Тукай, – моих детей отобрать хочет.
Всё, всё отобрать. И торговать мне не даёт.
– Ты же сам на того мужика кинулся, что с Веденеевки к тебе приезжал. И не Егор это вовсе был.
– Он! Он!!! – Тукай подскочил, лихорадочно размахивая руками. – Скрывается за чужими личинами. А сам… подбирается ко мне. Всё-ё-ё отнять хочет. Всё! Колдун! Он колдун! По его слову река поднялась тогда. Метров на пять! И меня с моста смело!
– Конь твой оступился, – не сдавался Улугбек, пытаясь обнаружить искры разума в затухающем рассудке, – все так говорят.
За тобой же твои работники выехали, не видели они никого. И тебя нашли на берегу реки, ниже моста. Сам ты с конём не справился.
– Он там был! – истерично завопил Тукай, – колдовал, а глаза чёрные, как у шайтана. Он шайтан и есть!
Сухонькая старушка покачала головой и дёрнула деда за рукав.
– Ступай к себе, Тукаюшка, отдохни, чаю попей. Жена ждёт, поди извелась вся, – говорила она ласково, точно утешая болезного, – ступай, Тукаюшка, иди.
Мужчина подозрительно оглядел стариков, вцепился себе в волосы:
– И вас околдовал! Никто его не видит! Только я! Только я! – и он истерично расхохотался, шагая дальше по дороге и заглядывая за заборы и деревья, – шайтан! Не видит никто!
Постепенно голос его стих, старики молчали, глядя ему вслед.
– Вот ведь напасть приключилась, – сухонькая бабулька покачала головой, – и что ему тогда ночью померещилось?
– Да, знамо, что, – встрял девяностолетний старик, – за мальчишками он погнался, не иначе.
