Хотя, – он с хитринкой посмотрел на меня, – Марусенька, пациент, я вижу, в кои веки приличный, запиши-ка, милая, что Егор Иванович не приходит в сознание. Очнётся только завтра утром, поняла?
– Всё сделаю, – улыбнулась девушка.
– Теперь у вас в запасе три дня, – хохотнул врач.
– У меня стойкое ощущение, что я в раю, – рассмеялся тихонько, стараясь не сильно напрягать мышцы живота.
Доктор сразу нахмурился:
– Как я вас понимаю. Народ здесь теряет всякий человеческий облик. И это они называют исправлением, – он осёкся и с опаской глянул на меня.
– Я не стану болтать, – понял его взгляд.
– Разные люди бывают, – вздохнул Яков Арнольдович, – хотя с высоты своего опыта, уже вижу, кто и что из себя представляет.
– Как вас занесло сюда? Неужели по доброй воле?
– Что вы, – махнул рукой доктор и опустился на кушетку, что стояла напротив, – мне просто не повезло. Дед мой был протоиереем, но батюшка в духовную семинарию не пошёл, избрав лекарское дело. Началось, – он витиевато махнул рукой в воздухе, – всё это.
Нас пересылали с одного места на другое. Отец мой был непревзойдённым хирургом, что и спасло нас от смерти. Я пошёл по его стопам. И вроде ни в чём не виноват, да только жизни спокойной не дали. Отправили сюда. Вроде как и работу предоставили, а вроде и наказали. за происхождение, к коему причастным быть не могу.
Я молча кивнул. Ещё одна из тысяч историй, где безвинно страдают хорошие люди.
– Как же вас сюда занесло? – Доктору поболтать было явно в охотку.
– Я из Степного края, село Кривцово.
Забрал мальчишек у одного… подонка. А он в отместку донос накатал.
– Простите, но вы непохожи…
– На деревенщину? – продолжил за него.
– М-да, – смущённо кивнул доктор.
– Не судите книгу по обложке. Мне тоже многое пришлось повидать и со всякими людьми пообщаться.
– Я становлюсь стар, а потому резок в суждениях, – развёл он руками, – не обессудьте.
– Маруся! – Раздался крик из коридора, – пить хочу!
Девушка взволнованно подскочила.
– Сиди, – остановил её Яков Арнольдович, – я сам.
Наш пациент, – махнул он в сторону двери, – редкостная скотина. Который раз попадает сюда, и я только молюсь, чтобы убрался поскорее. Руки распускает, сволочь такая.
Маруся покраснела и опустила голову.
– Почему вы не скажете отцу? – Обернулся я к ней.
– Видите ли, – ответил за неё врач, уже на выходе, – увольнение для Фёдора Филипповича означает одно – тюрьму. Потому мы и справляемся сами. Не вмешиваем его, – он прикрыл плотно дверь за собой.
