Спустя час я хотела скрежетать зубами, два — убивать, три — я уже всерьез прикидывала, из чего можно собрать арбалет, хотя до этого о строении данного оружия имела весьма смутное представление. На все попытки Зака и Клима спасти меня из этого фотоальбомного рабства Элеонора веско возражала:
— Девочка должна знать о будущем муже все!
Под этим пугающем «все» скрывался и малыш с соской во рту, отчаянно дубасивший ложкой старика с лихими кавалерийскими усами, и прыщавый юнец, и даже парень в форме студента магистериума.
— … А вот это он на втором курсе. Тогда как раз умер дедушка, и у Зака произошел всплеск резерва, позволивший ему открыть дар полностью. — Элеонора неаристократически стукнула в снимок друга детства. На фотокарточке он был не по годам серьезен. — Вы, Шенни, вероятно не знаете, но и в магической школе, и при поступлении в университет магии Закриан был ветровиком, а тут такая неожиданность… душевные переживания по поводу кончины дедушки, с которым он был очень близок. Как итог — Закриан не только достиг уровня шторма, но даже мог бы стать ловцом — силы открыть проход в лабиринт у него хватало с избытком.
Его даже в шутку называли ловцом душ, — с гордостью закончила леди.
— Я не единственный во всем магистериуме, кто по уровню дара равен ловцам, — попытался откреститься от такой похвалы Зак. — К тому же сила в полной мере проснулась слишком поздно для того, чтобы поступить на учебу в Оплот.
— И слава Престололикому! — вырвалось у меня невольно.
Элеонора фыркнула и сдалась, решительно захлопнув альбом.
Похоже, ее, как и меня, изрядно раздражало это рассматривание снимков и рассказы. Но она по наивности надеялась, что дитя трущоб не выдержит первым. Три раза «ха!». Да я даже на коленях у отца не засыпала, когда он вещал об очередных дузах и шахтах. Потому что главным было то, что я вообще рядом с отцом. Не важно, что он говорил, главное, что он держал меня, мелкую, на руках. Внимательно слушать — вот моя плата за то, что удавалось отвоевать кусочек папиного внимания меж очередных разъездов.
Так что Элеонора сильно просчиталась.
Надев на себя вновь маску бледной немочи, она откинулась на спинку кресла, и вскоре наше изрядно затянувшееся чаепитие наконец-то подошло к концу.
Когда же Зак провожал меня домой, то виновато заглядывал в глаза, о какой бы ерунде мы не говорили. А потом и вовсе остановился посреди дороги, и, держа меня за руку, признался:
— Шенни, ты удивительная. Я влюбился в тебя с первого взгляда, как только увидел в приемной.
