За ними на земле, между домом и оградой, лежал длинный сверток из залатанной парусины. Десяток зевак глазели на эту сцену издалека, привлеченные сочетанием красных мундиров и мертвого тела.
— Разверните его, — приказал Тёрло. — И загородите нас от этих стервятников.
Солдаты сняли с трупа парусину и подняли ее, будто самодельный занавес. Тяжелая ткань покачивалась на ветру. Я уставился на тело во все глаза. Мужчина лежал на боку, лицом к нам, его руки были заломлены за спину. Маленького роста, тощий, с неожиданно мясистыми губами и большим ртом, из-за которого покойный походил на лягушку.
Парика на нем не было, а его собственные волосы оказались седыми и тонкими. Подбородок зарос щетиной. На виске синяк.
Носком туфли я приподнял полу его серого камзола и увидел широкий пояс бриджей.
— Папист! — прокричал один из зевак. — Проклятый французский папист!
Тёрло подал знак, и стражники опустили носилки на землю рядом с телом. Они подняли убитого за плечи и колени. Из-за связанных рук трупа уложить его на носилки оказалось непросто.
Первый стражник выпустил тело, и голова ударилась о мокрые булыжники мостовой.
Стражник, державший ноги, вскрикнул и отпрянул. Нижняя часть тела свалилась с дрог. Занавес из парусины упал. Труп разинул рот в глупой розовой ухмылке.
Тёрло выругался.
— Развяжите ему руки, — приказал он. — И уложите его на дроги.
— Он жив! — прокричал кто-то в маленькой толпе, которая росла с каждой минутой. — Вздерните мерзавца!"
"Стражник разрезал кожаный шнур, связывавший большие пальцы.
Вместе с товарищем они взгромоздили тело на носилки, будто мешок моркови.
— Прикончите его! — подхватил другой прохожий. — Их всех поубивать надо!
Тёрло обернулся через плечо. Его люди уже повернулись в сторону толпы и встали тесной группой, загораживая угол, где лежало тело. Их руки легли на рукоятки массивных сабель.
Впервые я почувствовал, как по моему позвоночнику пробежала дрожь страха. Толпа выросла почти до двадцати человек, большинство собравшихся — молодые мужчины.
Чем больше толпа, тем глупее она себя ведет.
Тёрло повернул голову и плюнул в их сторону.
Я посмотрел вниз, на тело. Когда его закинули на носилки, голова свесилась набок. Мне была видна лишь половина лица, и казалось, что убитый отвернулся от меня.
— Люди правы? — спросил я. — Он действительно папист?
— Если и так, то по нему не видно. Это проклятое отребье головой не думает. У них в черепушке ни единой мысли.
