— Мамочки, — донёсся до моих ушей полузадушенный писк тётки-простолюдинки.
— Господа, тысяча извинений, но у меня к вам разговор, — произнёс я в темноту, нащупал на стене выключатель и щёлкнул рычажком.
Хрустальная люстра осветила уютную комнату с дорогой резной мебелью, персидским ковром на полу и парой мягких кроватей с таращащими глаза мужчинами средних лет. Судя по физиономиям обоих, они уже давно не спят, а прислушиваются к происходящему в госпитале.
— Доброй… э-э-э… ночи, — пробормотал я, удивлённым взором скользя по роскошно убранной комнате.
Даже язык не поворачивается назвать это помещение палатой. — Всё ли у вас хорошо, господа? Как к вам относятся? Лечат? Говорите смелее. Я Александр Громов, Рука императора.
Мужчины наперебой начали уверять меня, что они тут катаются как сыр в масле. Мол, их чуть ли не в задницы целуют.
— Вот видите! В нашем учреждении всё замечательно! — выдала рыжая, подойдя ко мне и укоризненно покачав головой.
— Господа, если вы, скажем так, темните, то этим самым делаете хуже тем, кто прибудет после вас, — строго посмотрел я на дворян.
А то, что это были дворяне, сомнений не вызывало. Правда, вряд ли они имели титулы.
Один из них бросил быстрый взгляд на рыжую. А та на миг сделала страшные глаза.
— Все хорошо, — скомканно улыбнулся мужчина и помахал мне забинтованной правой рукой, лишённой кисти, после чего ойкнул и махнул здоровой левой. — Простите, господин Громов, пока не могу привыкнуть к своему увечью.
— Мы обязательно сделаем для вас всё, что в наших силах! — жарко заверила его рыжая и поторопила меня: — Рука императора, прошу вас, дайте больным возможность отдохнуть.
Мне думается, что вы уже убедились, какой у нас замечательный госпиталь.
Она поспешно закрыла дверь комнаты. А я решительно двинулся по коридору.
— Куда же вы, господин Громов⁈ — вскричала за моей спиной рыжая и бросилась следом.
— Меня не обманет этот цирк. Обычная вип-палата, и двое бедолаг, готовых покрывать вас за хорошее к ним отношение, — процедил я и подошёл к той двери, которую своими могучими телесами прикрывала тётка, говорившая с Альфредом Георгиевичем.
— Прочь!
Та испуганно пискнула и отскочила в сторону. А я толкнул дверь и включил в комнате свет. Моргнула тусклая лампочка, осветив простенькую палату с кафельным полом и потрескавшимися голубыми стенами, навевающими желание умереть.
Воздух здесь пах лекарствами и крепким мужским потом. А на панцирных кроватях обнаружились двое хмурых парней.
