Сами боги велели тебе совать его везде где только можно.
Парень потрогал своё выдающееся соплехранилище и поморщился.
— От деда достался, — пробормотал он и встрепенулся, услышав лязг в замочной скважине.
Дверь открылась с душераздирающим скрежетом. Меня аж всего перекосило, как чёрта от ладана. А Пётр сразу вскинул руки, увидев дуло двустволки, смотрящее прямо на него.
— Кто такие⁈ Почему безобразничаете⁈ Зачем ломитесь в госпиталь, окаянные⁈ — прохрипел щуплый старичок, трясущимися от возраста руками сжимая оружие.
На нём криво сидел чёрный потрепанный костюм с нашивкой «охрана». А позади дедка возвышались две дородные тётки в белых халатах и чепчиках. Их разгневанные глаза отражали мягкий свет ламп, свисающих с арочного коридорного потолка, украшенного жёлтыми разводами, затейливой формы.
Чёрно-белая плитка на полу оказалась местами потрескавшейся, а резные красивые двери по бокам остались ещё с тех пор, когда в особняке жили дворяне.
— Любезный, не тычьте своим пугачом в сторону моего помощника.
Он, в отличие от меня, не бессмертный. А ваше ружьишко может и пальнуть, — строго проговорил я, попутно вытащив из кармана «корочки». — Ознакомьтесь.
Я протянул их старичку, но одна из тёток движением толстой, как свиная рулька, руки отодвинула охнувшего дедка и цапнула «корочки». Приблизила их к усеянному мелкими морщинами щекастому отталкивающему лицу и начала читать, шевеля сухими бледными губами.
Вторая тётка через плечо первой взглянула на «корочки», сердито почесав волосатую лиловую бородавку под носом.
— У меня в общежитии вахтёрша была похожая на этих женщин, — прошептал мне в затылок Пётр. — Ох и мерзкая была карга. Она получала истинное наслаждение оттого, что имела кое-какую власть над студентами.
— А у этих есть кое-какая власть над аристократами, находящимися тут, — так же тихо сказал я, повернув к нему лицу, а затем снова посмотрел на тёток. — Дамы, вы убедились, что перед вами Александр Громов?
— У-у-убедились, — заикаясь, протянула одна, осознав, что к ним среди ночи и вправду заявился Рука императора.
Старик сразу же опустил ружьё, вытянулся до хруста костей и почему-то отдал мне честь.
— Служу империи! — хрипло выдохнул он.
— Вольно, боец, — бросил я ему, злорадно наблюдая, как лица женщин из властных со штрихами самодурства становятся угодливыми и заискивающими.
— Проходите, проходите, господа. Чего же вы на ступенях стоите? — заворковала одна, поспешно сдвинув в сторону свои мощные телеса.
