За дверью было по-прежнему тихо. – Нина! – крикнул он требовательно и нетерпеливо. – Что творится, черт побери! Ко мне могут, наконец, подойти! Нина! Я кому говорю!
Дверь кабинета, где он провел ночь, и не подумала открыться. А на пороге все не появлялась та, которой, видимо, доставляет удовольствие мучить его по утрам. Она ведь лучше всех знает: сильнее свирепой жажды душат его сейчас угрызения совести. Он, конечно, вчера шумел и обижал свою милую, но такую бескомпромиссную Ниночку. Но что же теперь делать ему: подыхать из-за ее глупых обид? Она же знает, что он не может без нее, что он сейчас вообще ничего не может.
– Ниночка! – взревел Константин Николаевич в отчаянии и страхе. – Ты дома? Ты жива? Ниночка!
Он нашарил на полу свою палку с массивным набалдашником и стал колотить ею в стену. Дверь открылась. На пороге стояла жена, как всегда, с утра тщательно причесанная, полностью одетая, с непроницаемым выражением лица.
– Тебе что-нибудь нужно? – холодно осведомилась она.
– Очень нужно, – взволнованно ответил он.
– Мне нужно, чтобы на меня посмотрели не как на прошлогодний снег. Чтобы подошли, погладили, в идеале поцеловали. И чтобы все это сделал не кто-нибудь, а моя единственная, родная жена.
– Нет, – произнесла Нина голосом его первой, самой ненавистной учительницы. – Что-нибудь еще?
– В таком случае да. Что-нибудь еще, – он попытался растравить в себе обиду, чтобы просьба звучала убедительнее. – Что мне остается, кроме двух бутылок пива? Ниночка, я прошу тебя, позвони собачнице Тасе, чтобы принесла.
Ты же знаешь, мне нужно преодолеть недомогание, собраться. У меня столько важных дел.
– Тебе придется собраться без пива. Звонили из больницы. Там очень серьезный случай. Молодая женщина в тяжелом состоянии и с высокопоставленными родственниками. Зинаида Васильевна сказала, что до твоего приезда девушке не будут назначать лечение, а ее торопят. Она предупредила, что пришлет машину, как только ты встанешь.
– Я не могу! Ты же знаешь! – Его глаз смотрел жалобно, умоляюще, но Нина уже вышла из комнаты.
Константин Николаевич чувствовал себя маленьким обиженным мальчиком. Он натянул одеяло на лицо и, стыдясь самого себя, тихонечко всхлипнул.
– Костя, – шепнул кто-то над его ухом. – Повернись ко мне, Костя, побыстрее.
Он просто бросился на этот шепот. Сестра Марина, девочка, ласточка. Константин Николаевич прижал к губам руку немолодой женщины с печальным, даже недобрым лицом. Он-то знал, какое прекрасное, золотое сердце у его сестры Марины.
