До тех пор — что бы вы ни делали, как бы ни старались вы, Карп Петрович, Юрий Андреевич, Антон Глебович, и прочая, и прочая — все будет только бесцельной тратой времени.
— Но нельзя же позволить ему убивать! — вырвалось у Опалина.
— А что делать, голубчик? Приставить к каждому гражданину по городовому… пардон, по милиционеру? Сие никому и никогда не было по силам. — Филимонов шевельнулся и заговорил уже без тени шутки. — Я вижу, вы настроены серьезно, и душой я всецело на вашей стороне, но ум — чертов скептик — твердит, что ничего у вас не получится.
Если б вы могли сузить область поиска до какой-то приемлемой величины, а то искать шофера — в Москве — в столице… Господи, а ведь я помню еще те времена, когда столицей был Петербург. — Он тяжело вздохнул. — Скажите-ка мне, голубчик, вы, кажется, дружны с господином Соколовым?
В разговорах с глазу на глаз Терентий Иванович нередко употреблял принятые раньше формы обращения — с упорством, достойным, на взгляд Опалина, лучшего применения.
— Общаемся по работе, — лаконично ответил он на вопрос о следователе.
— Держитесь от него подальше, Иван Григорьевич, — серьезно попросил Филимонов. — Недавно он был в… прежней нашей столице, где подвел под расстрел и посадил несколько десятков коллег, а теперь в Москве занимается тем же самым.
— Он говорил мне, что расследовал в Ленинграде хищения… — пробормотал изумленный Опалин и угас. Он знал, что Терентий Иванович никогда не передавал непроверенных и недостоверных данных.
— Некоторые эпохи хороши тем, — задумчиво уронил Филимонов, — что позволяют понять, за сколько окружающие готовы вас продать.
Так вот, господин Соколов готов продать кого угодно и очень дешево… В его ведомстве кличку «соколок Вышинского» просто так не дают. Он опасен, Иван Григорьевич, и если вы этого до сих пор не разглядели, то… то я рад, что сумел вас предупредить.
Глава 15. Тревога
Американец Э. А. По жил в стране и в эпоху, мало соответствующие его умонастроению.
С. Кржижановский, статья в «Литературной газете», 26 октября 1939 г.
Василий Иванович не находил себе места от тревоги.
Казалось бы, ему уже следовало привыкнуть к этому чувству, которое так давно проникло в его жизнь, что он даже затруднялся определить, когда именно оно впервые стало его постоянным состоянием. В детстве он волновался за мать, которая запиралась у себя и рыдала — из-за мужа, который упорно пытался вести образ жизни, бывший ему не по средствам, из-за его многочисленных измен и карточных проигрышей в клубе.
