Актрисой не сделалась, сразу же смирилась с поражением, не может даже подойти к человеку, который ей нравится, — что за наказание! И еще Былинкин звонил зачем-то, сообщил, что он уже вернулся с дачи. Какая ей разница, в самом деле? Но она слушала его и вежливо мямлила, что она очень рада, что сама она никуда из Москвы не уезжала, что…
Нина заснула только под утро и встала поздно — в одиннадцатом часу. Ванная комната, к счастью, была не занята. На общей кухне возбужденно галдели жильцы. «Опять Акулина», — подумала девушка с отвращением, и на мгновение ей остро захотелось, чтобы кто-нибудь свернул омерзительной старухе шею.
— Газеты все разобрали, нет газет!
— Неужели правда?
— По радио сообщили…
— Ну да, вчера же их министр прилетел в Москву. Или позавчера?
— Быстро они управились, однако!
— Есть газета, есть!
И, размахивая газетой, как знаменем, в кухню промчался чрезвычайно гордый собой младший Ломакин.
— Дай сюда! — распорядился отец, выхватывая у него номер.
— Нет, читайте вслух! — потребовал кто-то.
Пока Нина умывалась и чистила зубы, до нее сквозь стенку глухо доносились отдельные слова:
— Беседа продолжалась около трех часов… закончилась подписанием… заключается сроком на десять лет… составлен в двух оригиналах…
Нина выключила воду, причесалась и направилась на кухню, где уже собрались все жильцы квартиры номер 51 за исключением графини. Девушке сразу бросилось в глаза, какие странные, напряженные лица были у присутствующих.
— Что случилось? — спросила Нина.
— Договор о ненападении, — ответил Василий Иванович звенящим голосом.
— Мы заключили с Германией договор!
Нина ничего не понимала. Она знала, что в Германии Гитлер и фашисты, которые ненавидят СССР. О чем можно было с ними договариваться?
— Ох, как я боялась, — неожиданно проговорила бабка Акулина, и в голосе ее прорезалось что-то необычное, почти человеческое, отчего женщины оглянулись на нее с удивлением. — Лето ведь нынче такое же жаркое, как в четырнадцатом году, и так же леса под Москвой горят… И кузнечики стрекочут, как безумные… Но раз договор, значит, война не у нас.
— Договор на десять лет, — пробормотал Семиустов.
— Десять лет — это много, — двусмысленно заметил парикмахер, вытирая платком лоб.
— А что плохого в договоре? — спросила Таня наивно. Продавщица мороженого стояла у окна в темно-красном халате. Халат был Тане велик, но она ухитрялась запахиваться так, чтобы подчеркнуть все свои пышные прелести. В пальцах у Тани дымилась папироса.
