— А я не позволю.
— Я люблю тебя, — признается он. — Всегда любил.
— Так не бывает, — закрываю глаза и рвано дышу. — Восемь лет прошло. Мы изменились. И я тебя уже не люблю.
Он не отвечает, а без спроса и жадно впивается в мои губы, целует смело и нежно одновременно, словно его мучает жажда и только я могу ее утолить. А я…Я уже сто лет живу в одиночестве, но помню вкус его поцелуев.
— Молодые люди! А что здесь происходит? — скрипучий голос Эльвиры Вениаминовны возвращает меня в реальность и я мигом отталкиваю Льва от себя.
Соседка стоит на пороге моей квартиры в длинном шелковом халате и тюрбане в тон. На руках у нее лежит Жозефин, которая лишь презрительно фыркает. — Соня, у тебя дверь не заперта и у тебя в комнате так шумно!"
"— Извините, — Лев выражает яростное недовольство, что нас прервали и соседка чувствует его враждебность.
— Я ведь могу и полицию вызвать, Соня. За шум после десяти.
— Мы больше так не будем, Эльвира Вениаминовна, — приторно-сладко выдавливаю я. — Вы можете идти.
Старушенция окидывает меня пренебрежительным взглядом и направляясь в выходу, говорит:
— Какой кот, такая и хозяйка!
Я мгновенно закипаю от этой реплики и за секунду оказываюсь прямо рядом с ней, беру за локоток и выпроваживаю в подъезд.
— Вы как всегда зрите в корень, Эльвира Вениаминовна! — ядовито начинаю. — Может, вы тогда стерилизуете свою киску, чтобы она не текла и не давала всем подряд?
Женщина в изумлении смотрит на меня и только открывает рот, как я тут же захлопываю дверь перед ее носом.
Отдышавшись, поднимаю голову и исподлобья гляжу на Льва.
— Тебе тоже пора, — выдавливаю я.
Он ничего не говорит, но идет ко мне.
— Я сделаю так, что ты меня простишь, — угрожает на прощание.
— Не надейся! — снова распахиваю многострадальную дверь. — На выход!
Лев уходит, а я запираюсь на все замки и на ватных ногах иду в спальню. Кеша переключился с капюшона на горшок, но убирать весь этот беспорядок у меня просто нет сил. Сворачиваюсь на кровати котенком и только сейчас, в конце этого сложного дня позволяю себе плакать громко, кричать и стучать по подушке.
Кешка понимает, что я окончательно слетела с катушек, запрыгивает ко мне и принимается слизывать слезы с покрасневшего лица. Он поднимает свою лапку и опускает ее на мою ладонь.
— Мя-у, Мя-у, — жалобно мурлычет, утешает и будто говорит: “Мать, ну не раскисай. Зачем тебе этот двуногий, когда есть я?”
Эх, Кеша! Если бы ты знал, как я любила его.
