– Лев Федорович, даже и не знаю, как вас благодарить!"
"– Не нужно ничего говорить, это тебе некоторое вознаграждение за то, что ты сейчас делаешь.
– Я делаю то, что должен, искупаю свою вину перед Родиной.
– Все так… Но мы еще должны оставаться людьми. А потом, мы понимаем, что тебе работать будет куда труднее, если ты ее не увидишь. Знаем, что ты не склонен к глупостям, но все-таки хотелось бы тебя предупредить, чтобы ты не делал ничего такого, о чем потом пришлось бы очень сильно пожалеть. Ты понимаешь, о чем я говорю?
– Как никто, Лев Федорович, не переживайте, все будет хорошо.
– Именно это я и хотел от тебя услышать. Если так, тогда поехали. – Майор поднялся. Михаил продолжал сидеть. – Ты чего? Уже не раздумал ли?
– Я сейчас, товарищ майор. Только ноги чего-то не слушаются. Затекли, наверное… – Тяжело поднявшись, Аверьянов заковылял к двери.
– Ну, чего ты? – укорил его Волостнов. – Не хватало, чтобы ты в моем кабинете свалился. Что тогда обо мне подчиненные подумают? Что я своих подопечных избиваю? – невесело буркнул начальник Управления.
Вышли в гулкий коридор, и Аверьянов в сопровождении караульных зашагал в сторону выхода. У открытой двери, щурясь на яркое солнце, остановился.
– Чего застыл? – притворяясь сердитым, произнес Лев Федорович. – Садись в машину. – Показав на подошедшего Елисеева, сказал: – Возьмем его за компанию. Должен же за тобой кто-то присматривать, – и, повернувшись к капитану, добавил: – Для всех остальных в Управлении у нас оперативное мероприятие.
Уяснил?
– Так точно, товарищ майор! – широко улыбнулся тот.
Время было раннее, но город уже давно пробудился. На дороге нервно просигналил рейсовый автобус, подгоняя трехтонный крытый грузовик. А на перекрестке пожилая женщина, закутанная в длинную темно-серую шаль, что-то выговаривала долговязому подростку в белом кроличьем треухе, понуро поглядывавшему на нее. У одного из домов, сильно припадая на правую ногу, дворник лет сорока пяти усердно разбивал на тротуарах длинным ломом лед, а вдоль самой обочины громоздкими сугробами возвышались кусты акаций, припорошенные мохнатым снегом.
У самого подъезда ненадолго сошлись две немолодые женщины, видно, старые приятельницы, о чем-то коротко переговорив, устремились по неотложным делам, каждая в свою сторону.
Город жил своей размеренной жизнью, не довоенной, конечно, – уж слишком безлюдными оставались улицы, – но и прифронтовым его не назовешь. С недавнего времени Вологда стала глубоким тылом.
