Советская педагогика утверждала, что в каждом человеке в основе есть доброе и вечное. Но в нем имелись только лживость и злоба. И он был концентрацией чистого, как философский камень, эгоизма.
Родители его из купеческого сословия переобулись в нэпманы, а потом в завсклады. Я убеждал их воздействовать на сына — парня способного, артистичного, но с изъянами в воспитании, которые без участия родителей исправить невозможно.
Отец его передо мной лебезил — считал как бы представителем власти, и восклицал:
— Что, сынок подрался, нахамил? Ну, будет ему кузькина мать!"
"На следующий день Тимошенька пришел с фингалом и проблеял, что упал.
Вести себя лучше не стал, но сделался гораздо изворотливее. Как я понял, нэпман дал ему отцовский наказ, закрепленный синяком, — не высовывайся, хочешь что-то получить, так делай это тихо.
Потом Тимофей связался с уголовной шушерой. А когда отца взяло ОГПУ за махинации, и он остался с матерью, то окончательно распоясался. Ох, сколько связано у меня с этим мерзким шакаленком.
Точнее, шакаленком он был в конце двадцатых годов. Потом вырос в такого упитанного шакала.
Неужели он? Сретенка, кинотеатр «Уран»… Очень может быть. И отличительные приметы. Или все же не он? Да ладно, все равно свои соображения надо написать в рапорте. А там время покажет — он или не он. Но такое вполне в его духе…
Троицу отправили в спецгруппу нашего фронтового отдела, занимавшуюся дезинформацией противника через задержанных агентов. Слышал, что потом через этого радиста-эмигранта дезинформации скормили немцам немало, да еще такой жирной, наваристой.
Думаю, мы ею не одну солдатскую жизнь сберегли, смешав немцам планы прорывов и окружений. Да еще приняли борт с пятью парашютистами. Но это уже была не моя забота.
У меня появились дела совершенно другого характера. В очередной раз появился Вересов. И с легкостью повернул мою жизнь в совершенно иную колею…
Глава 8
Кожа у Кургана всегда была настолько чувствительная, что после первой попытки нанести татуировку он едва не умер от заражения крови.
Поэтому, в отличие от соратников по воровскому ремеслу, не украсил себя, как людоед с островов Тихого океана, затейливыми росписями типа «Смерть лягавым от ножа».
Он вообще не понимал, зачем ворам эти дикарские атрибуты. Облегчать работу уголовному розыску? Ведь бродяги сами рисуют себе особые приметы, по которым их потом находят и опознают.
Теперь отсутствие татуировок сильно помогало ему косить под пленного окруженца-сержанта.
