— А как же еще, если мой папаша — сапожник из самого еврейского варшавского района? Но только Варшава ныне под немцами, и комиссарам туда хода нет…
Конвой за Курганом не высылали. Допросили его сотрудники угрозыска два раза, продемонстрировав, что знают все его имена и кликухи. Попытались примерить к нему несколько разбоев, но он стоял стойко на своем — не мое. И пока что от него отстали.
А 22 июня началась война.
Тюремная администрация настоятельно советовала следственно-арестованным не беспокоиться — немца скоро отбросят от границ, и все будет, как раньше.
И народный суд всему антиобщественному элементу воздаст по заслугам. Только доходили слухи, что советские войска уже не отступали, а бежали. Вроде бы пал Вильнюс, и немцы стремительно надвигаются на Минск.
Старый Амадей становился с каждым часом все мрачнее.
— Что пригорюнился? — спросил его Курган. — Под панами жил. Под Советами жил. И под немцами проживешь.
— А ты слышал, что они с евреями делают?
— Что?
— Еврей для немца — хуже вши для солдата.
Гетто и расстрел…
То, что дела на фронте совсем плохи, стало ясно, когда из тюрьмы в авральном порядке вывезли политических. Да еще прошел слух, что уголовников эвакуировать не успевают, поэтому их просто поставят к стенке. И Курган в это верил. Ждал, холодея, что скажут им однажды: «Стройся». И положат из пулемета.
Дни щелкали быстро — их нес бурный поток событий. Война теперь звучала в отдалении грохотом орудий. И этот грохот приближался.
Однажды в тюрьме стало совсем тихо.
Стало понятно, что заключенных бросили. Больше никто не приносил еду и питье. Но камеры оставались закрытыми.
28 июня пришли немцы. Буднично так. Для них порядок — это святое. Поэтому воду и еду они заключенным раздали, как положено. И следующим вечером выстроили в тюремном дворе.
Перед строем чинно прогуливался новый комендант тюрьмы, а по совместительству царь и бог для всех ее постояльцев. Этот долговязый человек с тонкими руками и ногами, в идеально подогнанной и выглаженной как на парад серой форме с витыми серебряными погонами, напоминал болотную цаплю.
К его длинному носу намертво прилипли круглые очки.
Его короткую, но емкую речь толстенький переводчик в серой мешковатой форме переводил тонким противным голосом на белорусский и русский языки. Притом его русский был с легким, но царапающим слух акцентом."
"Со слов коменданта, гнусная сущность СССР вовсе не примиряет немцев с отбросами его общества и преступниками.
