— Рим, не надо, пожалуйста! — взмолилась я.
Но, похоже, мужчине было совершенно наплевать на мои мольбы. Рыкнув, он двинул пальцы глубже, одновременно прижимая ладонь к какому-то чувствительному месту, и мои ноги подогнулись и глаза закатились. Низкий голодный стон вырвался из меня, и я поразилась, что могу звучать так неистово и похотливо.
— Скажи мне, принцесса Ники, ты такая влажная из-за меня или из-за этого мальчишки? — прорычал он, терзая жесткими поцелуями мою шею."
"Я не могла понять, о чём он меня спрашивает, потому что вообще не могла сосредоточиться ни на чем, кроме движений его пальцев.
И в этот раз они не были такими осторожными, как утром. Римман двигал ими жестче, на грани боли, заставляя моё тело дергаться, как от разрядов электричества, и все чаще срываться со стонов на крики. Я уже совсем ничего не соображала и не могла даже вспомнить, о ком это он спрашивает меня в тот момент, когда мне кажется, что каждое его следующее движение убьёт меня.
Я уже рыдала и извивалась, и почему-то мне казалось, что Римману ничего не стоит прекратить эту пытку, но он удерживает меня в этом состоянии нарочно, словно наказывая.
— Возможно, озвучивая условия нашей сделки, я выразился недостаточно четко, Ники, — прохрипел он у самого моего уха. — Но я не из тех, кто делится. Проведешь ты со мной день, неделю или год, но ты принадлежишь только мне. Ты меня поняла?
И он обхватил мою грудь, слегка сжимая сосок и добавляя ощущений. Словно и так это уже не было невыносимо.
— Да, — сумела едва слышно выдавить я.
— Не слышу! — рыкнул Римман и продолжил пытку, лишающую меня любых признаков разумности.
Это с его-то слухом перевертыша он чего-то не расслышал? Жестокий подонок!
— Да-а-а! — закричала я, выгибаясь еще больше в поисках избавления от мучительной боли, скрутившей внутренности в жесткий комок. — Ублюдок, ненавижу тебя!!!
— Я знаю, принцесса, — прохрипел он и вдруг впился зубами мне в плечо. В тот же момент пальцы одной руки жестко сжали мой сосок, а другой нажали на что-то остро-чувствительное в моем лоне, и моё тело взорвалось, выгибаясь так сильно, что едва не порвались мышцы.
Я кричала и задыхалась, пока просто все вокруг, включая и моё собственное невесомое тело, не исчезло в какой-то вязкой темноте.
Пришла я в себя лежащей на диване в кухне-гостиной. Римман чем-то гремел в районе плиты.
— Ты, естественно, не обедала, — сказал он, явно обвиняя.
