Но, видимо, усталость и сытый желудок сыграли со мной дурную шутку, и я погрузилась в глубокий сон.
Большие ладони скользят по моей спине от ягодиц до затылка, и за ними следует горячий рот. Выцеловывая, царапая, облизывая. Я выгибаюсь, с наслаждением впитывая эту его ласку. Я готова принять любую его ласку, подчиниться каждой фантазии всецело и без вопросов и сомнений.
— Чего ты хочешь, моя сладкая принцесса? — порочный шепот Рима звучит у самого моего уха, и я ощущаю, как его тяжелое тело опускается на меня, вжимая в постель.
Господи, как же я люблю эту обездвиживающую тяжесть, властность и уверенность прикосновений, этот голос, произносящий такие бесстыдные слова, от которых у меня мутится в голове.
Откуда он всегда знает, как нужно ко мне прикасаться и что говорить, чтобы я истекала и просто растворялась в своем желании, в нём.
Губы ласкают мой затылок и шею, а его пульсирующий член вольготно располагается в ложбинке между моих ягодиц. Я знаю, что его вершина уже тоже сочится влагой, и Рим мучительно медленно двигает бедрами, размазывая её по моей коже и создавая это восхитительное трение.
Его руки проскальзывают под моё тело, и я оказываюсь окружена им. Он повсюду на мне, окутывает меня, отрезая от всего мира и оставляя мне только ощущения, которые мне дарит он. Его губы ласкают мои плечи и шею все настойчивей и ощутимей. Наверное, останутся следы. Но мне плевать. Пусть будут. Моя кожа — это его холcт, пусть рисует, что хочет.
Его пальцы опять заставляют меня совершать восхождение, подталкивая шаг за шагом к такому ослепительному финалу.
И снова я уже вижу его и почти могу дотянуться, но мои дрожащие пальцы замирают лишь в миллиметрах от такого желанного наслаждения. Римман держит меня на грани, не давая ни отступить и перевести дух, ни сорваться в экстаз. Это длится и длится, кажется, целую вечность. Я уже извиваюсь, обливаясь потом и исходясь желанием, но он все продолжает пытать меня.
Я молю его, мои стоны наслаждения перерастают в рыдания, но он по-прежнему неумолим.
Я больше не могу выдержать, и муки удовольствия становятся болью.
Я бьюсь под его телом, но не могу победить его и вырваться, чтобы остановить эту пытку. Я уже не молю о наслаждении, а только о пощаде.
Но тело Рима становится словно каменным, сжимая меня и душа, и я не могу освободиться, чтобы сделать хотя бы следующий вдох.
— Ты моя! — рычит Римман в моё ухо. — Я найду тебя даже на том свете, Ники.
