Чтобы никакие двоякие толкования не были возможны. Когда Павлу было лет двенадцать, тетя Лида свозила его в Магадан — повидать отца, побывать на могилах мамы, бабушки и прабабушки. На могилах стояли маленькие серые памятники из гранитной крошки, без фотографий. Павел обиделся, что без фотографий. Ведь были же фотографии в семейном альбоме тети Лиды! Надо было с них портреты сделать. Бабушка Вера очень красивая была, и мама тоже, пусть бы все видели, какие они были красивые…
— На памятники на могилах чужих людей, как правило, никто не смотрит, — нравоучительно сказал отец.
— Чужим людям совершенно безразлично, какие у тебя были мама и бабушка. Тогда какой смысл выставлять их портреты на всеобщее обозрение?
Отец уже тогда, кажется, начал работать в прокуратуре. Павлу его почему-то было жалко. И его жену было жалко — она все время смотрела на Павла виноватыми, будто чего-то ожидающими глазами и молчала. Почему-то почти все время молчала, заговаривала только тогда, когда муж ее о чем-нибудь спрашивал, или еще иногда сама спрашивала, хочет ли кто-нибудь пельменей и вынуть ли к чаю варенье из морошки.
Обоих их было жалко — да, это Павел чувствовал. А больше ничего не чувствовал. Не скучал, не беспокоился, что там папа и как, не думал о нем вообще, только раз в месяц да перед праздниками включалось: позвонить надо. Так положено.
Макаров этого понять никогда не мог. Макаров очень любил своего отца, гордился им и переживал за него, вникал во все его заботы, радости и горести, и когда учился в архитектурном и жил у тети Лиды, то без конца мотался домой, чтобы повидаться с родителями.
Когда с деньгами было совсем туго, — а в начале девяностых с деньгами было туго всегда, — Макаров несколько раз пробирался на поезда и электрички зайцем, и его два раза сцапали контролеры, а поскольку штраф ему платить было все равно нечем, то дело оба раза доходило до милиции и неизбежных в связи с этим неприятностей в институте.
Тетя Лида каждый раз, нарушая два-три закона, вытаскивала Макарова из неприятностей, а потом с удовольствием подолгу ругала его. Макаров говорил: «Больше не буду, честное пионерское», — чертил по ночам в два раза больше чертежей двоечникам, даже ходил с Павлом грузить-разгружать фуры, но денег опять не хватало, и он опять ехал домой зайцем. Смерть отца была для Володьки страшным ударом.
