Он мягко, но непреклонно погнал Павла к столику в углу недалеко от входа, снял табличку «Не обслуживается», отодвинул стул и исчез. Фу, как все это неловко… Принимают, как ревизора в советские времена. Или как налогового инспектора — во времена нынешние. Это потому, что он — друг Серого, или потому, что Зоя попросила покормить его «по-быстрому»? Все равно поесть не успеет, уже без трех минут…
Рядом возник озабоченный официант, шустро выставил на стол большую фаянсовую кружку, закрытую металлической крышечкой, тарелку с двумя огромными пирожками и салатницу с чем-то, засыпанным зеленью.
— Этот — с капустой, этот — с мясом, — приговаривал он, выкладывая на стол вилку и нож, завернутые в льняные салфетки. — И немножко салатику. На всякий случай. Помидоры и огурцы, без всякого майонеза, с оливковым маслом.
— Спасибо, — обреченно пробормотал Павел, прикидывая, сколько у него с собой денег. — Ей-богу, зря. Да и не успею я…
— Успеете, — успокоил озабоченный официант.
— Счет ждать не надо, фирма угощает.
— С какой стати? — всполошился Павел. — Я сам заплачу!
— Не имею права принять! — Озабоченный официант тоже всполошился. — Имею распоряжение. Приятного аппетита.
И исчез.
Павел хмыкнул, посидел, подумал, поднял крышечку с чашки, посмотрел на часы — и взялся за расстегай. Наверное, правда очень голодный был — когда зал зашевелился, задвигал стульями, разворачиваясь к эстрадке, стал замолкать и переставать булькать и звякать, Павел уже последний листик петрушки из салата проглотил.
Полторы минуты на ужин, личный рекорд. А Макаров-то, небось, опять там наготовил, ожидаючи его, труженика…
Ну, где там Зоя? Вон как все ждут. И он вон как ждет. Кажется, только музыканты ее сегодня не ждут. Наигрывают себе потихоньку. Что-то сонное, тоскливое, невразумительное, как осенний дождь. «Бублики, купите бублики…» Нет, это они не для Зои. Это они для разминки, наверное. Что под такую песню можно станцевать?"
"А Зоя, оказывается, уже танцует.
Сегодня она появилась на эстрадке как-то незаметно, неуверенно вышла из темного угла, кутаясь в рваную шаль и боязливо оглядываясь назад, прижимая небольшую плоскую корзину к животу, шлепая и шаркая остатками ботинок и вроде бы даже прихрамывая… «А в ночь ненастную меня, несчастную, торговку частную, ты пожалей…» С ума сойти. У эстрадки уже собирались фанаты, нынче — тихие, не визжали, не хлопали, кулаками не стучали.
