Два сына дома живут,А семь сыновей в разбой пошли.С первыми же протяжными словами песни лицо его враз изменилось: заострилось и посуровело; руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки, а глаза, широко раскрытые, словно подернулись дымкой — казалось, что он никого перед собой не видит."
"Дочку Марьюшку замуж выдали,Замуж выдали за морянина [15],За морянина за хозяина.Она год живет и другой живет,Родила она дитя милое.Захотелося дочке Марьюшке,Захотелося в гости к матушке:«Ты пусти, пусти, морянин, меня,Ты пусти меня в гости к матушке!»Как пошла она в гости к матушке,Как и шла она путь-дорогою,Что попались ей семь разбойников.
Дочку Марьюшку во полон взяли,Дитя малое в землю ударили;Привели ее к огоничку,Что постлали они по войлочку.Спят-храпят все разбойники,А один не спит, все выспрашиват:«Ты скажи, скажи, полоняночка,Ты какого роду-племени?»Говорит ему дочка Марьюшка,Из какого она роду-племени.Он пел так, будто снимал со своей души горе, им самим до сих пор не изжитое, и было это горе столь велико, что его с избытком хватало на всех.
Даже расшалившиеся Лидочка с Наденькой притихли, а Ксения, не отрываясь глазами от Цезаря, ладошкой придавливала вздрагивающие губы, готовая вот-вот расплакаться.
Разбудил он тут разбойников:«Вы вставайте-ка, братцы родные,Мы кого-то во полон взяли!Во полон взяли сестру родную,В земь ударили мы племянничка».Тут вскочили все разбойники,И заплакали они жалостно,И пошли все за племянничком;Они взяли его со сырой земли,Понесли его ко морянину,Они пали во резвы ноги:«Ты прости, прости, морянин, нас!»Понесли дитя во божью церковь,Опустили его во сыру землю.
Кончилась песня. Цезарь тряхнул головой, словно сбросил с себя невидимую тяжесть, и виновато улыбнулся, будто просил прощения: извините великодушно, я не хотел вас расстраивать.
Веселье после этой песни само собой притихло, гости скоро засобирались домой. Захар Евграфович вместе с Ксенией вышли их провожать. Над тихой улицей, накрытой синими весенними сумерками, властвовал густой, дурманящий аромат, а сами черемуховые кусты, как белые стога, казалось, плыли сквозь сумерки.
Было прохладно, как и всегда бывает в дни цветения черемухи, и дышалось при этой прохладе по-особенному вольно и глубоко.
Захар Евграфович залюбовался, отстал, и тут к нему, вернувшись, быстрым шагом подошел Цезарь:
— Позвольте, я завтра приду к вам, нужно разговор составить. Вы свободны с утра?
— Свободен, приходите. Буду рад.
