Напоследок дал суровый наказ: огня не разводить, а дремать вполглаза, по очереди. Сам же с Егоркой, потушив свечи, остался в избенке. Устроился в переднем углу, прямо на старых половицах, ловчее уложил заряженное ружье и шепнул Егорке, чтобы тот не вздумал кряхтеть или ворочаться. Егорка осторожно кашлянул и послушно затих.
«Верно про судьбу говорят, — думал Артемий Семеныч, чутко вслушиваясь в ночную тишину, — ее и на коне не объедешь. Никогда не думал, что из-за обормота своей головой рисковать стану.
Вот, судьба, подсуропила!»
И снова, разгоняя сон, от всего сердитого сердца костерил он мысленно Данилу Шайдурова черными словами, какие только приходили на ум.
9
Казалось, что долгий путь, во время которого спутались день и ночь, никогда не закончится. Голова наливалась тяжестью, и Данила все чаще впадал в забытье. Очнулся, когда сдернули с головы грубую, шершавую мешковину и открылось перед глазами яркое звездное небо. Млечный Путь мигал и искрился, уходя в запредельные выси.
Неведомая звездочка сорвалась с синего небесного склона, прочертила крутую светящуюся дугу и канула бесследно, не долетев до иззубренной и темной макушки тайги. Чья-то рука выдернула изо рта волосяной кляп, и скулы, затекшие от долгой неподвижности, сами собой несколько раз дернулись, и зубы четко лязгнули.
— Как он там — дышит? — донесся хриплый, запыхавшийся голос.
— Зубами щелкает, как волчара! — отозвался другой голос, молодой и веселый.
— Вышибем зубы-то — не будет щелкать.
Вали его в сани!
Данилу подняли с земли, перевалили в сани, на днище которых было набросано толстым слоем хрусткое, пахучее сено. Острые, сухие стебли кололи щеку, но Данила, лежавший на боку со связанными руками и ногами, даже не мог перевернуться — тело онемело, потеряло собственную силу, и он валялся, как тряпичная кукла.
Сани потряхивало на ухабах, справа и слева слышалось шумное дыхание усталых лошадей. Люди молчали.
В санях его везли недолго. Скоро тот же молодой и веселый голос известил:
— Принимайте гостинец! Доставили в целости! Куда его?
— Давай сразу к Цезарю!
Данилу сдернули с саней, поставили на ноги, развязали веревки, и он мешком обрушился на снег — ноги не держали.
Тогда ему распутали веревки на руках и милостиво разрешили:
— Сам обыгивайся, таскать не будем…"
"Он обыгался. Двинулся на шатких, подсекающихся ногах к крыльцу длинного приземистого строения, куда его повели, показывая дорогу тычками в спину.
