И домашним своим строго-настрого наказал: если узнаю, что вы с суразенком или с беспутной беглянкой разговаривали, — зашибу! Агафья Ивановна, нарушая мужнин запрет, иногда тайком, договариваясь через Зинку Осокину, встречалась с Анной, плакала втихомолку и надеялась, что время вылечит и сердце Артемия Семеныча оттает. На это же надеялась и Анна, вынашивая под сердцем своего первенца. Она огрузнела, ходила, отведя плечи назад, и красивые ее глаза сияли на исхудавшем лице теплым и новым светом.
Наконец-то приехал в Успенку долгожданный Захар Евграфович.
Осмотрел вместе с Данилой строительство, получил подробный отчет по деньгам, похвалил за расторопность, а вечером, после ужина, пригласил их с Егоркой прогуляться. Вышли на улицу, присели на лавке возле забора, и Захар Евграфович сразу же начал говорить о главном:
— В дубовской ночлежке мужичок объявился. Зазывал охотников за Кедровый кряж, золотые горы обещал. Значит, он и зимой где-то прошел. Где? Давайте, ребята, шевелитесь. Ищите проход. Сдается мне, что позабыли вы, зачем я вас сюда отправил.
Сколько времени здесь сидите, а ничего не узнали и не разведали. Непорядок.
Данила сердито засопел, потому что ответить ему было нечего. Занятый строительными хлопотами, он, честно сказать, и не очень-то думал об этом проходе, невольно поддавшись заверениям Егорки, который долбил, как дятел, про свое: надо ждать, когда снег сойдет. Он и сейчас завел старую песню:
— Пока сугробы лежат, хозяин, нам никуда дороги нет. Подождем, когда просохнет.
Все в лучшем виде сделаем. Вот увидишь.
— Но мужичок-то этот пробрался! — недовольно перебил Захар Евграфович Егоркину скороговорку. — Не на ковре-самолете он через кряж перемахнул! Недоволен я, ребята, вами. Очень недоволен. Думайте!
Поднялся со скамейки, давая понять, что разговор окончен, посмотрел на звездное небо и, сердито скрипя сапогами по подстылому снегу, ушел в дом. Данила с Егоркой потоптались возле скамейки и пошли следом за ним.
Возразить хозяину им было нечем.
На следующий день Захар Евграфович уехал, оставив Данилу в большом огорчении: видя недовольство хозяина, о строительстве собственного дома он благоразумно решил не заикаться. Егорка не переживал: ну, подумаешь, поворчал Луканин, на то и хозяин, чтобы поблажки не давать. Пусть ворчит, не палкой же лупит! Решив так про себя, Егорка еще веселее взглянул на нынешнюю свою жизнь, в тот же вечер умелся на посиделки и вернулся, зевая и прижмуриваясь, только под утро.
