Может быть, отложить? В общем-то зачем ему доказательства того, в чем благодаря косвенным признакам он почти уверен?
Школьный черный портфель из потертой пупырчатой кожи Никита обнаружил за печкой среди ухватов и кочерег в день приезда. Он полез туда, желая найти что-то, чем можно подцепить лягушку в колодце.
Портфель не был набит бумагами, всего две тетрадки, причем его, с палочками первоклассника. Так хранят матери начальные успехи своих детей.
Там лежало еще кое-что – письмо. Он узнал почерк...
Казалось, уже по запаху он уловил содержание.
Потому что думал не раз о себе и о своей семье. Запомнил из детства слова, пойманные случайно, – отца, матери, Натальи Петровны. Они складывались воедино. Их легко расшифровать, обретя жизненный – даже не опыт, просто навык каждодневного бытия.
Никита засунул руку за печку – кирпичный бок давно не топленной печи ожег холодом. Он выдернул портфель. Пыли на нем уже не было, она осыпала его шорты еще в прошлый раз.
Щелчок замка – вот оно, письмо.
Конверт с картинкой, на которой краснозвездные башни Кремля показались ему особым символом – ими грезила юная завоевательница Москвы.
«Наташа, моя милая двоюродная сестра, – читал он, – умоляю. Сама знаешь, он не любит тебя. Он вообще никого не любит. Он любил только Нину. Наша общая с тобой тетка – единственная его любовь. Я похожа на нее. Все говорят, он женится на мне, если будет сын.
Ты родишь мальчика, ты сама говорила, что у тебя с Дроздовым это случилось как наваждение в полнолуние.
Ты сама назначила крайний срок своего «стародевичества». Если бы не он, ты сделала бы это с другим... Ведь так?»
Никита отложил письмо.
Мать? Наталья Петровна – его мать?
Никита повторял на разные лады это слово.
– Мать... Мать... Мать...
Ее темные, глубоко посаженные глаза смотрели на него как всегда. Они лучились от... От чего они лучились? Иногда ему казалось – от удивления. Теперь он понимал, как правильно читать этот взгляд.
Никита посмотрел на вскрытую половицу.
– Как он тянется к тебе... – откуда-то явились слова, будто кто-то подал голос из подпола. Никита даже взглянул в разверстый пол.
Но эти слова, понимал он, сидели в мозгу, ждали момента.
Ему было совсем немного лет, чуть-чуть, он, кажется, еще не ходил, а только сидел в кроватке. Большой белоголовый толстячок. Юный Дрозд, как называл его отец.
– К кому же ему тянуться? – Голос в ответ.
Наталья Петровна отвечала Ирине Михайловне.
