– Ой, Варвара Михеевна, не увлекайся лейтенантами: народ легкий, як пташки! Залетит у форточку, а у дверь вылетит!
13
Серафима остервенело стирала гимнастерку Ивана, бросив в ночвы мешочек с золой и натирая над парящей водой два куска кирпича.
– Гулянка сегодня, радость у людей, а он, заместо, чтоб радоваться со своей, железяку к сердцу прижмет – и патрулювать!
Она потерла и извлекла гимнастерку. Посмотрела на свет.
– О… кровь смыло, а дыры намыло. Сопрела рубаха в труху. Ну, подштопаю, конечно, сюды две латки… И то сказать: вещь с фронту.
При одной парадной гимнастерке останется. Дед девять разов сватался, и кажный раз в новом. В габардине приходил: видно было, шо жених!
Из хаты появился, протирая глаза, всклокоченный Валерик.
– Ну, очнулся? – спросила Серафима. – Из-за него гулянка, а он спит.
– Поднимаю якоря! – доложил морячок. – Свистать всех наверх!
– Наверх! Ты сначала спустись вниз, в погреб, там дежка с квашеной капустой, огурцы соленые в рассоле. И ковшик там!
14
Гнат, с полным мешком на спине, брел из леса.
Ноги загребали пыль.
Он пытался петь, но обычного бодрого мычания не получалось, устал. Мешок заставлял сгибаться."
"Он замедлил шаг, прислушался. Где-то настраивала инструменты деревенская музы́ка[3]. Неожиданный жалобный крик скрипки, звон и стук бубна, перебор цимбалов. Потом тишина. Гнат остановился, сделал несколько нелепых танцевальных движений, мешок давил его, по лицу пробежали капли пота.
Рамоня, сидящий у своей развалюхи, проводил дурня взглядом мутно-белых глаз:
– Счастливая людына! Ноги на земле, а голова в небе, у Бога.
У плетня Кривендихи народу добавилось. Зрелище забоя борова незаметно переходило в общее празднество. Оркестранты уселись во дворе на лавке и настраивали инструменты. Оркестр нехитрый: троистая музы́ка, сельское трио. Музыканты – двое седых братьев-гончаров Голендухов с бубном и цимбалами да скрипач, хромой подросток Петько. Переглядывались, пробовали нащупать лад, подстроиться друг под друга.
– Куды ж ты, брат, подбил низко!
– А то! – бурчал старший.
– Цимбалы три года висели, ослабли. И крючки сильно цепляют, гнутые.
– Та ты сам стал гнутый.
Иван подошел к сараю Кривендихи. Хозяйка носила к летней кухне сковороды и кастрюли. Васька сидел неподалеку, почесывая босые ноги. У него были смышленые, уже почти взрослые папашины глаза, но сопливый нос, ноги в синяках и цыпках говорили о детстве.
– Варвара с Климарем говорила? – спросил лейтенант.
– Было.
