Бредни, а я бегаю, путаюсь, ничего не понимаю. Да я… я… – он смотрел в угол, стыдясь прямого признания. – Слова не то… три года… для меня как час… а для вас…
Он решился, схватил Тосю за руку, сказал почти торжественно:
– Я люблю Тосю, я…
Он хотел продолжить в таком же духе, но запнулся, нужные слова опаздывали. Вместо них старались пробиться слезы, но их сдерживали погоны, награды, нашивки за ранения, гвардейский знак…
– Сядь, чего ты, Ваня, – сказал гончар иным, каким-то довоенным, родительским тоном.
Иван сел на стул и отпустил запястье Тони, но девушка не спешила убирать руку.
Наступило молчание. Буркан лег у ног лейтенанта.
– Да что за ошейник у тебя, – сорванным голосом сказал Иван, погладил пса и развязал веревку.
Он держал этот грязный обрывок в руке, не зная, куда пристроить. Наконец, сунул в карман.
Гончар взял со стола глиняную игрушку, какую-то птицу, смахивающую на сову. Сжал, чтобы скрыть дрожь пальцев.
– Это Тося лепит. Зверей. Глину понимает, как живое. Вот как ты собаку тронул, так она до глины.
Тут нельзя научить или заставить. Это дается.
Он опять замолчал. Потом взглянул на дочку, и в глазах его был невысказанный вопрос. Она чуть заметно кивнула в ответ, сжала зубы и уставилась в стол, зная, о чем пойдет речь.
– Я в карьере был, – сказал Семеренков тихо. – Стемнело. Мотор загудел. Ждали наших, уже разведка заходила. Оказалось, немцы. В бронетранспортере. И полицаи, конвой. Узнал голос: Сапсанчук! – Гончар прикрыл глаза, продолжая сжимать игрушку.
– Вдруг стрельба, грохнуло, загорелось: в канистру, видно, попали. Полетели вниз убитые. Немцы! Залез в шурфик, как мышь. Слышал, раненые стонали. Полицаи, кто цел, спустились, добили. Стали копать. Шурфик завалили трупами, думали: просто дыра. Под утро еле выбрался. Тихо. Как приснилось! Но тогда откуда мертвые немцы?
Он бросил взгляд на Тосю. «Продолжать?» – «Да», – она подсказала ве́ками."
"– Стал их захоронивать по-человечески. Копаю в углу карьера, где отработано. Лопата уперлась.
Гляжу – край бумажного мешка. Плотного такого, но лопата прорезала… А там деньги – советские. Еще сумка. Ну, брезентовая, «вализка» называют. Тяжелая! Открыл: золото. А сколько мешков с деньгами, даже не посчитал. Меня трясло. Подумал: теперь наши начнут таскать. Где взял, сколько присвоил? В район увезут… На кого… – бросил взгляд на Тосю, – дочки останутся? Время лихое. По лесу бродит не пойми кто. Убитых закопал, деньги сжег, сумку с золотом в трясину.
