– Оттуда – выручку. Бандиты не трогают?
– А им зачем село обижать? Люди обозлятся.
– Значит, у вас перемирие?
– Вроде того.
– Председатель, – сказал Иван. – Может, у вас не перемирие, а дружба?
Подростки, раскрыв рты, смотрели на Ивана и председателя. Орина выглядывала из гончарни, приоткрыв дверь. За ней светились лица Малашки и Галки. Глумский подошел близко к лейтенанту.
– Слушай, Ваня… Дед рассказывал. В старое время повадился в село медведь. В год двух-трех телят обязательно задерет. Зато волки ушли.
А те резали без счета. Потому решили: «своего» медведя не трогать.
– Это к чему? – щурится лейтенант.
– К тому, шо живем не погано. Сюда налоговые инспектора и финконтроль боятся ездить. А ближе к городу голодно. Там все хозяйства обдирают как липку. Заметил, шо у нас не голодают?
Председатель пошел к гончарне.
– А что с медведем стало? – крикнул вслед Иван.
– Убили! – Глумский обернулся на миг. – Людей начал задирать.
25
– Я у них на конюшне банку с тавотом пригрел, – сказал Попеленко.
– Не скрипит телега!
– Верни!
– Не! Буду нести обратно, подумают, шо хотел украсть!
Лебедка лениво потянула телегу по дороге к селу. Иван молчал.
– Вот вы сразу: шо было при немцах? Обижаете людей таким интересом. От людей отрываетесь, от коллективу.
– Кто коллектив, ты?
– И я. Все село. Люди. Бывает, конечно, лаются, доносничают, подворовуют… Нормальный коллектив. Вот про пушечную разведку вы не пояснили. На дереве, значит, не сидите. А як видите за десять верст?
Прикрыв свои действия телом, он извлек из-под соломы пузатую бутыль, кружки, сало в тряпице.
– Поближе до людей надо, – сказал рассудительно, наливая жидкость в кружки. – С уважением до личности.
26
Смеркалось. Серафима в сарае доила корову. Доносилось цирканье молока, бьющего из сосков в подойник, постукиванье копыт, удары хвоста о бока: донимали кормилицу злые вечерние слепни. На эти звуки накладывалось озорное пение девчат, собравшихся на площадке у пожарного била.
У сусида хата била, у сусида жинка мила,А у мене ни хатинки, нема щастя, нема жинки…В стройный девичий хор ворвался нескладный мужской дуэт.
Е у мене сусидонька, люба, мила дивчинонька.Корова, отдуваясь, выбирала остатки мешанки из ведра. Бабка, поднявшись с подойником в руке, вглядывалась в сумерки. Прислушалась.
Та не знаю, що робить,бо боюсь туды ходить…– пение приближалось.
– От тебе раз, – сказала Серафима. – Прямо сдается, мой дед повернувся.
