– А може, вы подпишете? – спросила жена.
– Шо ты сразу с просьбами, дура! – сказал Крот. – Шо к твоей двоюро́дной ходит, так уже родня?
– Зачем ты, Олексеич, – жена смутилась. – Не деликатно так.
– Я подпишу, – сказал Иван.
– От спасибо, – глаза над повязкой улыбнулись.
Крот отнес кусок металла к горну, сунул в угли.
– Поддуй трохи, – бросил жене.
Жена, сдвигая длинные рукояти мехов, поспешно, опасаясь мужа, сказала:
– Ты, Олексеич, отдай книгу, шо он оставил…
– Знов про ерунду. На шо она лейтенанту, та книга?
Но достал с полки лежавшую среди инструментов потрепанную книгу.
Якуб Колас. Стихи. Из томика выпали фотографии. Один снимок групповой. Взрослые, дети. Посреди тощий ушастый человек: сам Штебленок. На обороте: «…ичи… Гомел… обл… 1940…».
– Гомельская область… а это, наверно, семья, – сказал Иван. – Почему он приехал один?
– Я его не допытывал, – сказал Крот. – У меня свои дела, у него свои.
Он вернулся к наковальне. Иван глядел в книгу, а Олена глядела на лейтенанта.
– Ну, чего засмотрелась? – сказал кузнец.
– Раздуй горн посильней!
21
– И книгу, и фотографии никогда не видели, – сказал Маляс. – Може, с собой таскал.
– Врать не надо. – Иван смотрел на охотника в упор. Маляс отвел глаза. – Как у него погибли родные? Вот, подчеркнуто ногтем, и читано, видно, не раз: замаслилось: «Только встали между нами берега крутые, все дороги завалили камни гробовые. Вместе в поле вдоль дороги колеинки вьются, никогда лишь меж собою они не сольются». «Камни гробовые». Это о чем?"
"– Та скажи ты, – Малясиха всхлипнула.
– Как вспомню… Штебленок в книгу глядит, а по обличию слезы.
Маляс подошел к окну, осмотрел двор.
– Ну, он выпивши сказал… вроде, партизанничал, а каратели сожгли его село, с детьми, с бабами… шоб никто не поселялся, колодец набили, ну, это… человеческими людьми, и, говорил, собак туда ж побросали.
Помолчали. Малясиха вытирала слезы.
– Почему приехал сюда, не силком же прислали? – спросил Иван.
– Врать не буду, позицию не излагал. – Маляс опять взглянул в окно.
– А что вы все в окно? Кого боитесь? – спросил лейтенант.
– Привычка с оккупации. Мы ж посильное сопротивление оказывали.
– Это я слышал.
– Да, оказывали, по силе возможности, – Маляс поднял глаза. – А были которые… забыл доложить, извиняюсь, насчет Семеренкова.
– Ну?
– Делал оккупантам по́суд. Гебицкомиссар лично руку пожимал. С Берлину грамота почетная. Богател! А мы как были босые… Нина Семеренкова, старшая дочка́! Загадочная явления.
