– Честность действует до определенной суммы! – поднял палец Маляс.
Попеленко, меся грязь, вернулся с карьера. За спиной карабин, пилотка-словачка сбилась, из кармана торчали тридцатки. Одна бумажка упала в грязь. Маляс подобрал, догнал ястребка:
– Вот. Ваше добро. Чужого не берем.
– Сунь мне в карман.
Попеленко, постучав, вошел в контору. Щелкнула задвижка.
– Видала? Тридцатка им не деньги. «Сунь в карман!»
– Ты сходи на карьер, – шепнула Малясиха мужу. – Может, чего осталось?
Крот и Олена продолжали стоять в стороне от общего гама.
Кузнец почесал пропитанную сажей полуседую шевелюру.
– Скоко молотом стучал, по́том обливался, а тут – из глины богачество.
7
На опушке, в высокой траве, лежали трое: Юрась, Дрозд и Горелый. У Горелого ремни перехватывали крепкую спину. Обожженную часть лица он окунул в зелень. Дрозд изучал в бинокль контору и собравшихся.
– А, может, зараз атаковать, захватить гроши? – предложил Юрась.
– Ты уже атаковал. Прибежал без кепки, – произнес Горелый своим «свистулечным» голосом.
– Лейтенант, гад! Пулемет на улице, а он с автомата. Кепку пулей снесло.
– А надо было голову, – Горелый взял у Дрозда бинокль.
Увидел идущего к карьеру Маляса:
– Вот что, Юрась! Ползи к этому охотничку, как его. Скажи, чтоб приходил в лес, он знает куда.
Юрась, оставив ППШ, ящерицей подполз к дороге, затаился в бурьяне.
Охотничек вздрогнул, увидев вдруг, среди зеленой гущи, чью-то руку. Палец поманил его. Маляс остановился и медленно пошел к пальцу.
8"
"На Гавриловом холме глухарчане заполнили большую часть пространства меж могилами.
Тося будто и не снимала черное одеяние. Стояла, поддерживаемая с одной стороны Серафимой, с другой Иваном. Гроб, еще открытый, был на телеге. Глумский мял кепку.
– Ну вот… Уходит от нас большой человек. Бескорыстный. Он до глины был, как до дитя родного. Нежил, голубил, просеивал, морозил, стругал, разминал бессчетно. Выдерживал годами, будто жизнь бесконечная. На пальцах кожа – тоньше бумаги. Больно, а терпел. Сколько примесей знал, все по чутью, до миллиграмма.
Другие по глине ходят, а он душу в ней видел.
Председатель положил в гроб, рядом с гончаром, «берлинский» глечик.
– С ним и уйдет. Никто такого не вытачивал и не выточит.
У Тоси слез не было. Словно чего-то ждала. Как будто, пока не заколочен гроб, была надежда на возвращение.
– Ой, друг наш товариш, дорогой суседушка, – начала Тарасовна.
На нее цыкнули. Кривендиха зашептала:
– Глумский сказал: без причеток.
