– Ударник сбит, выбрасыватель стесан, пружина подавателя с осадкой…
– Трудности с оружием, – Николка, наступив на патрон, чуть не упал.
– Ты его не носи! – Иван мгновенно собрал пистолет. – Понадеешься, а подведет. Встаем с рассветом?
– Я – да… мне еще с лектором в Гавриловку. Сразу потом в Глухары!
– Сразу, но потом? – Иван даже привстал. – Ладно, спи!
11
Забрезжило. Николка спал, по-детски приоткрыв рот, демонстрируя свои дефектные зубы. Проволоку, что ли, разгрызал? У лейтенанта в артполку была санинструкторша, бедовая девка, на спор колючую проволоку разгрызала.
Иван, по фронтовой привычке, спал одетым. Сел на кровати, навернул портянки, надел сапоги. Взяв похудевший сидор, прокрался к выходу.
– А вы его не подождете?
Мать Абросимова приподнялась с постели. На лице было выражение просьбы и беспокойства. Иван отрицательно покачал головой.
– А вы… – она не могла скрыть огорчения. – Чаю? Хоть паек заберите.
Но лейтенант уже был за дверью.
12
Он прижал руку к груди, сдерживая приступ. Прислонился к стене, заходясь в болезненном кашле.
Тело стало ватным и покрылось испариной. К счастью, улицы были пусты, никаких сочувственных взглядов. Из окон, из сараев, с балконов кричали петухи. И почему самый сильный приступ накатывался с рассветом, с третьими петухами, с гомоном проснувшихся птиц? Лучший в госпитале хирург-легочник Самойло Самойлович толковал о закрепленном рефлексе и прочих медицинских вещах, экссудате, «кашлевой дисциплине», но заканчивал неизменным «Тайна сия велика есть».
Когда лейтенант подходил к площади, репродуктор освежил его «Интернационалом».
13
Тот самый несговорчивый сивоусый дедок ждал на площади. Поехали. Лейтенант положил под голову сидор, растянулся на соломе. Над головой наливалось светом небо. Облака из темно-серых, плоских, как ватин, становились розовыми, потом белыми, и распухали.
Колеса вязли в песке.
Здесь до войны ходила, когда ее не чинили, полуторка с газогенераторными колонками по бортам. Останавливалась то и дело. Шофер закладывал березовые чурки, закрывал герметичные дверки в колонках и курил, ждал, когда газу наберется вдоволь.
Но чаще останавливались из-за того, что не пускал песок. Все слезали толкать. Весело ездили!"
"Лейтенант, лежа, напевал въевшееся танго – «Счастье свое я нашел в нашей встрече с тобой»… Он чувствовал, как с каждым уходящим назад столбом из офицера-фронтовика превращается в Ваньку Капелюха, который исходил все эти дороги и леса; его здесь знали все, и он всех знал.
