– Уйду когда захочу!
Александр отложил вилку:
– Что ты сказал?
– Ты не можешь мне приказывать, что делать! – ответил Энтони, и его отец встал из-за стола так стремительно, что Энтони свалился со стула и бросился к матери."
"Забрав его из рук Татьяны, Александр решительно поставил его на пол:
– Я могу и буду говорить тебе, что делать. – Его ладони легли на плечи сына. – А теперь давай попробуем снова. Ты не выйдешь из-за стола, когда захочешь. Ты будешь сидеть, доедать ужин, а когда доешь, ты спросишь разрешения уйти.
Понятно?
– Я сыт! Почему я должен доесть?
– Потому что должен. В следующий раз, Таня, не давай ему так много.
– Он говорил, что голоден.
– Дашь добавки. Но сегодня он съест все до конца.
– Мамуля!
– Нет, не мамуля решает, а я! Заканчивай ужин.
– Мам…
Руки Александра крепко сжали его плечи. Энтони съел все до конца и попросил разрешения выйти из-за стола. После ужина Татьяна вышла на узкую палубу, где сидел и курил Александр. Она осторожно, неуверенно пристроилась рядом с ним.
– Ты слишком мягка с ним. Он должен учиться. И будет учиться.
– Я знаю. Но он такой маленький…
– Да, только когда он догонит меня, будет слишком поздно.
Она села на пол.
Немного погодя Александр заговорил:
– Он не может оставлять еду на тарелке.
– Я знаю.
– Хочешь, чтобы я рассказал тебе, как твой брат умирал от голода в Катовице?
Татьяна с трудом сдержала тяжелый вздох.
– Только если ты сам хочешь, милый.
Только если тебе это необходимо. Потому что, в отличие от тебя, я о многом никогда не хотела бы говорить.
В лагере военнопленных в Катовице, в Польше, куда немцы отправили Александра, его лейтенанта Успенского и Пашу – на советскую половину, что означало территорию смерти, – Александр видел, как слабеет Паша. Ему не хватало энергии, чтобы поддерживать телесную оболочку. А хуже всего было то, что его ранили в шею. Он не мог работать. То, что получали в лагере советские люди, просто медленно убивало их. Александр соорудил нечто вроде деревянного копья, и, когда он был в лесу, рубил деревья на дрова, он поймал трех кроликов, спрятал их в одежде, а вернувшись в лагерь, приготовил на кухне, отдав одного повару, одного Паше, а третьего разделив с Успенским.
Он почувствовал себя лучше, но все равно практически умирал от голода. Во время Ленинградской блокады он узнал от Татьяны, что, если ты постоянно думаешь о еде – как ее добыть, приготовить, съесть, постоянно ее желаешь, – ты обречен.
