Он прижал губы к ее сердцу, его влажные черные волосы щекотали ее ключицы. «Пожалуйста, прости меня». Белое золото такого же цвета, как волосы моей истинной любви.
Все это любовь, и все равно этого недостаточно. Она плакала от отчаяния.
– Как я могу тебя простить? Это то единственное, чего я не способна простить. Я не знаю, как это простить.
– Я проклят, – заявил Александр, падая на спину. – Я был ослеплен собственной глупостью на краткий миг нашей жизни, на мгновение той вечности, в которой мы с тобой живем, и я споткнулся.
Черт меня побери. Я отвратителен, и я абсолютно не прав. Я низок и тошнотворен. Обещаю, я сделаю все, что могу, чтобы все исправить, чтобы стало лучше. – Он глубоко вздохнул. – Но… что ты имела в виду, когда сказала, что не знаешь, как простить меня?
Татьяна заговорила самым тихим шепотом:
– Александр Баррингтон, скажи, а ты бы знал, как простить меня?
Они оба знали непостижимый ответ на этот непостижимый вопрос.
Ответом было «нет».
Александр молча смотрел на нее, потом закрыл лицо ладонями.
– Ладно, но что нам с тобой делать, Татьяна? – в отчаянии произнес он. – Мы не можем жить так, как жили.
Она начала было что-то говорить, предлагать ему несколько вариантов на выбор, но тут он раздвинул ей ноги и лег на нее, чтобы успокоить ее тело, дрожавшее от безграничного страдания этой невыносимо бесконечной ночи."
"– Послушай меня, – сказал Александр, сжимая ее голову между своими предплечьями, а ладони сомкнув на ее макушке. – Нужно понять только одно, и тогда все остальное станет легче.
У нас с тобой только одна жизнь. И другого выбора нет. Когда-то давно мы вместе отправились воевать, вместе ушли в окопы, пережили вместе Ленинград. Напомни себе все то, через что мы прошли. Разве мы думали тогда, что доберемся хотя бы до Лазарева? А после Лазарева сможем оказаться в Напе, или на Бетель-Айленде… или здесь? Я знаю, иногда все становилось невыносимым для нас. Мы сгорали дотла, но каким-то чудом поднимались и шли дальше. Иногда я возвращаюсь с войны – и я мертв, а иногда я слышу твой голос и не обращаю на него внимания, а иногда случается невозможное, не знаю как и не знаю почему.
Я не могу защититься. Я знаю, ты этого хочешь, но у меня нет объяснений. Нет оправданий. И в этот единственный раз в моей жизни, когда мне нужно больше, чем простое «я виноват», у меня нет ничего, кроме огромного сожаления. Я не хочу справедливости от тебя, – сказал он. – Мне нужно милосердие. – Он застонал.
