– Она тебе сказала, что у нее будет ребенок, и ты теперь стоишь передо мной под цветущей вишней и придумываешь, как от нее уйти?
Татьяна услышала звуки борьбы, звук пощечины, шаги, плач, услышала, как Даша уходит, плача и говоря:"
"– Какое же ты дерьмо, Марк! Какое же ты чертово дерьмо!
Марк остался снаружи, курил. Татьяна слышала его даже сквозь подушку на голове, как он пинал ветки, что-то бормотал, закуривая одну сигарету за другой.
Он уехал обратно в Ленинград на следующее утро, на рассвете, в тумане. Никто не видел, как он уходил, кроме Татьяны, провожавшей взглядом его сутулую спину и сумку в руке, когда Марк тащился по дороге.
Она смотрела ему вслед, пока он не исчез из вида, а на пастбище вышли коровы и зазвенели колокольчиками.
Татьяна даже не читала, она просто лежал на боку и жалела свою несчастную сестру.
Вечером в субботу, после похода с Дашей в женскую общественную баню, они молча возвращались домой, чистые и горячие, красные. Сайка, которая в баню не ходила, спросила, хочет ли Татьяна выйти поиграть, но Татьяна снова отказалась.
Дома Даша взбила для Татьяны яичный желток с молоком и сахаром, и Татьяна, выпив это, улеглась на диван на веранде, положив голову на колени сестре.
– Дашенька, сестренка…
– Да? – Голос Даши звучал печально.
Татьяна сглотнула:
– Хочешь послушать смешную историю?
– О да, пожалуйста. Мне просто необходимо что-нибудь смешное, чтобы взбодриться. Расскажи, милая.
– Сталин, как председатель президиума, вышел перед парламентом с короткой речью, минут на пять.
Ему зааплодировали. Все встали и аплодировали минуту. Потом еще минуту. Потом еще минуту. Они стояли и аплодировали. Но… еще минута. Аплодисменты. Они стояли и продолжали аплодировать, а Сталин стоял перед ними на трибуне со скромной улыбкой, просто воплощение скромности. Еще минута. Аплодисменты. Никто не знал, что делать. Они ждали какого-то сигнала, но от скромного невысокого человека сигналов не было. Еще минута прошла. А они все стояли и хлопали. Уже одиннадцать минут прошло.
И никто не знал, что делать. Кто-то должен был прекратить аплодисменты. Но кто? Двенадцать минут… тринадцать… А он все стоял на трибуне. А они стояли в зале. Четырнадцать минут. Пятнадцать… Наконец через пятнадцать минут министр транспорта перестал хлопать. И тут же все в зале остановились. А на следующей неделе министра транспорта расстреляли за предательство.
– Таня! – воскликнула потрясенная Даша. – И это должно быть смешно?
– Да, – кивнула Татьяна.
