И еще боль, которую он не мог забыть, вползала в его сердце и колола так и эдак. Александр представлял, как другие мужчины прикасались к Татьяне, когда он был мертв. Другие мужчины, так же близко к ней, как он, а она смотрит на них снизу вверх, берет их за руки и ведет в комнаты, где она вдовствует. Александр не хотел знать правду, если она была не той, какую он хотел бы услышать; он не знал, как бы он вынес нежеланную истину, и он не спрашивал ее после возвращения, но теперь они были здесь, лежали рядом у Большого каньона, который казался чем-то вроде подходящего места для мистических признаний.
Александр снова вздохнул:
– Тебе нравилось ходить на танцы?
– Что?
Она не отвечала. Он помолчал.
– Когда я был в Кольдице, в тех непроходимых лесах, почти умирая, мне хотелось это знать.
– Ты как будто и до сих пор там, Шура.
– Нет, – возразил он. – Я в Нью-Йорке, муха на стене, пытаюсь увидеть тебя без меня.
– Но я здесь, – прошептала она.
– Да, но какой ты была, когда была там? Ты веселилась? – Голос Александра звучал так печально.
– Я знаю, ты не забывала нас, но хотелось ли тебе снова стать счастливой, как прежде, танцевать без боли? – Он нервно сглотнул. – Ты могла бы… полюбить снова? Думала ли ты об этом, сидя на койках Благотворительного госпиталя? Хотела снова стать счастливой, вернуться в Нью-Йорк, перечитывать Эмили Бронте? Нежная юная любовь, прости, если я забыл тебя…"
"Он подталкивал ее к откровенности. Но видел, что ей этого не хочется. Ей хотелось путаницы, которую можно отрицать.
– Ладно, Шура, если мы вот так заговорили, начали выяснять, объясни, что ты имел в виду, когда сказал, что я запятнана ГУЛАГом. Расскажи, что с тобой случилось?
– Нет. Я… забудь. Я был…
– Расскажи, что случилось с тобой, когда ты пропал на четыре дня на Оленьем острове.
– Ты сильно прибавляешь. Тогда и трех дней не прошло. И сначала скажи, что ты думала в том госпитале.
– Ладно, хорошо, давай не будем говорить об этом.
Он требовательно прижал пальцы к ее спине.
Сунул руки под ее кардиган, под блузку, добрался до голых плеч.
Повернул ее на спину и встал над ней на колени, и костер и пропасть были позади них. «Ни покоя, ни мира, – со вздохом подумал Александр, – даже в храмах Большого каньона».
Хныканье Энтони перешло в страдальческий крик.
– Мама, мама!
Татьяна бросилась к нему. Он успокоился, но она осталась в его палатке. Наконец и Александр забрался туда и устроился рядом с ней на твердой земле.
