Настя сказала, что нужно ехать, иначе настанет ночь и в институте никого не будет.
Даня порывался заплатить за всех, но Настя не разрешила. И «фраппе на миндальном» не стала допивать.
В третьем часу Тонечка и Александр Наумович были отпущены восвояси.
Великий продюсер злился. Тонечка была задумчива. У подъезда многоэтажки она нашарила в кудрях темные очки, нацепила их на нос и спросила Германа, знает ли он родственников Василия Филиппова. Жену, например, очень деловую, о которой говорил режиссер Эдуард тогда, на «Мосфильме».
– Жену знаю, конечно, – сказал Герман с раздражением. – Зачем она тебе?
– Я к ней съезжу, – объявила Тонечка. – Расскажу.
– Я уверен, ей уже позвонили.
– Да это неважно, Саша. Звонили, не звонили, какая разница!.. Нужно, чтоб все было по-человечески.
– По-человечески, значит, взять и явиться к незнакомому человеку, чтоб выразить… что? Фальшивое сочувствие?
– Почему фальшивое? Искреннее! У нее муж умер. В нашем присутствии!
– Они сто лет не живут вместе!
– Саша, он ее муж.
Герман махнул рукой.
– Езжай куда хочешь. Позвони в мою приемную, я распоряжусь, тебе дадут контакт, у секретарши есть.
– Кто-то же забрал его телефон, – продолжала Тонечка задумчиво. – И привез бутылки, весь этот… праздник жизни!
– Это из нового сценария?
– Саша, я как раз хотела тебе сказать про сценарий…
– Не нужно мне ничего сейчас говорить, – перебил он. – Я зол, ты что, не видишь?
Тонечка посмотрела на него. Зол, да еще как зол!..
– Я весь день угробил на ерунду, – продолжал Герман, распаляясь, – которая не имеет ко мне никакого отношения! Можно подумать, мне делать нечего!
– С нами всегда так, – отозвалась Тонечка.
– На нас нужно тратить время, мы выпиваем, помираем! Ужас один.
Он не понял.
– С кем, с вами?..
– С людьми, – пояснила Тонечка. – Ты просто к нам не привык. Или давно отвык, тут я не знаю.
– Ну, человечество в целом меня действительно не интересует.
– Оно и видно. Тебе даже этого несчастного Василия не жаль. Тебе просто хочется, чтоб все побыстрее закончилось.
Вернее даже не так! Чтобы твое участие побыстрее закончилось.
– Василия мне не жаль вообще, – согласился Герман. – И тебе не советую изображать мать Терезу. Быть милосердной без лицемерия сложно.
– Мой муж сильно пил. И умер от белой горячки.
– Я уже догадался. Ты рыдать была готова у одра этого недоумка! Совершенно ясно, что тебе близки его страдания. Я только спрашиваю у себя, при чем тут я. И получается, ни при чем. Изображать святость мне скучно.
