Он искал прохлады в тени пшеничного поля, целовал ее, прикасался к ее губам, покрывал поцелуями лицо, рыжие волосы, нависавшие над ним подобно густому туману…
Роб слышал, как Карим читает молитвы на фарси, а Мирдин на древнееврейском. Когда Мирдин дошел до молитвы Шма, Роб стал повторять за ним: «Услышь, о Израиль, что Господь есть наш Бог, и Господь Один. И возлюби Господа Бога всем сердцем своим…»
Ему стало страшно, что он умрет с еврейской молитвой на устах, и Роб отчаянно пытался вспомнить какую-нибудь христианскую.
На ум ему пришел только псалом, который в детстве, когда он учился, пели священники:
Jesus Christus natus est.Jesus Christus crucifixus est.Jesus Christus sepultus est.Amen160.На полу возле его циновки сидел Сэмюэл, брат – без сомнения, явился, чтобы указать душе Роба дорогу на тот свет. Выглядел Сэмюэл по-прежнему, даже на лице было все то же насмешливое выражение, словно он собирался дразниться. Что же ему сказать-то? Роб ведь вырос, стал взрослым, а Сэмюэл так и остался мальчишкой, каким был при жизни.
А боль все росла и росла. Она становилась невыносимой.
– Ну, пошли, Сэмюэл! – воскликнул он. – Идем отсюда, давай!
Но Сэмюэл молча сидел и смотрел на него.
И вдруг под мышкой сладко заныло, боль уменьшилась, облегчение наступило так резко, что показалось новой мукой. Роб не мог позволить себе пустой надежды и усилием воли заставил себя ждать, пока кто-нибудь не подойдет.
После ожидания, показавшегося бесконечным, Роб почувствовал, что над ним склоняется Карим:
– Мирдин! Мирдин! Возблагодарим Аллаха – бубон вскрылся!
Над ним склонились уже два улыбающихся лица – одно смуглое, красивое, другое такое доброе, какое бывает только у святых.
– Я вставлю туда тампон, пусть все вытянет, – сказал Мирдин, и оба врача некоторое время были слишком заняты, чтобы возносить благодарственные молитвы.
У Роба было такое чувство, будто он проплыл по бушующему жестокими штормами морю, а теперь мирно покачивается на ласковых волнах тихой заводи.
Процесс выздоровления протекал быстро и гладко, как он сам наблюдал у выживших пациентов. Была, конечно, слабость, руки и ноги дрожали, что естественно после сильного жара. Но к нему вернулась ясность ума, прошлое и настоящее больше не перемешивались перед его внутренним взором.
Роб очень переживал, что не может хоть чем-то помочь товарищам, но они сами, заботясь о нем, и слышать ничего не желали, не позволяли ему подниматься с циновки.
