Когда Роб пришел в себя снова, то не увидел ни людей, ни демонов, но и сама колода, и земля вокруг нее были покрыты пятнами свежей крови, каких во сне не бывает.
Больно было дышать. Его избили, как никогда в жизни, и он не был уверен, что все кости остались целы. Роб повис на каркане и слабо заплакал, стараясь делать это бесшумно и надеясь, что никто не заметит.
Наконец, он попытался облегчить свои страдания разговором с соседями, которых едва мог видеть, слегка повернув голову. Как он убедился, это требовало такого усилия, какого не станешь делать часто – кожа на шее больно терлась о крепко державшее его дерево колодок.
Слева находился мужчина, избитый до потери сознания; он не шевелился. Юноша справа с интересом рассматривал Роба, но он был то ли немым, то ли невероятно тупым, то ли не понимал ломаный фарси Роба. Прошло несколько часов, и стражник заметил, что человек, прикованный слева от Роба, уже умер. Его унесли, а на его место поставили нового.
К середине дня у Роба распух язык; казалось, он заполнил собой весь рот. Роб не испытывал потребности отправить естественные надобности, ибо все отходы уже высосало из тела беспощадное солнце. Временами ему казалось, что он снова в пустыне, и в минуты просветления ему отчетливо вспоминалось, что рассказывал Лонцано о смерти от жажды: распухший язык, почерневшие десны, ложная убежденность в том, что находишься где-то в другом месте.
Роб снова повернул голову и встретился глазами с новым соседом.
Вгляделись друг в друга, Роб увидел распухшее лицо и расквашенные губы.
– Нет ли здесь кого-то, к кому можно воззвать о милосердии? – прошептал он.
Сосед не сразу ответил – возможно, его смутил акцент Роба.
– Есть Аллах, – сказал он наконец. Его самого понять было не так-то легко из-за разбитых губ.
– Но здесь – никого?
– Ты чужеземец, зимми?
– Да.
– Ты, – обратил человек свою ненависть на Роба, – был у муллы, чужеземец. Святой человек назначил тебе наказание.
– После этого он отвернулся и, по-видимому, потерял к Робу всякий интерес.
Закат солнца принес настоящее блаженство. Вечерняя прохлада вселяла чуть ли не радость. Тело Роба онемело, боли в мышцах он уже не чувствовал – может, умирал?
Ночью сосед заговорил с ним снова:
– Есть еще шах, о зимми-чужеземец.
Роб молча ждал продолжения.
– Вчера, в день наших страданий, была среда, чахар шанбе. Сегодня пандж шанбе.
