Недалеко от лагеря они встретили двух невеселых крестьян – те подгоняли ослика, нагруженного хворостом. Крестьяне уставились на них, но на приветствие не ответили. Должно быть, шли они издалека, здесь поблизости деревьев не было, только поля и поля. На них никто сейчас не работал – время посева давно прошло, а до жатвы было еще далеко.
Когда доехали до ручья, Роб привязал коня к ветвям куста, они с Мэри разулись и спустились к ослепительно сверкающей под лучами солнца воде. По обеим сторонам ручья, в котором отражались их фигуры, раскинулось пшеничное поле, и Роб показал ей, как высокие колоски затеняют почву – там царит манящая прохлада и полумрак.
– Иди сюда, – позвал он. – Здесь как в пещере, – и заполз в пшеницу, словно большой ребенок.
Мэри последовала за ним с некоторым колебанием. Где-то рядом прошуршало среди созревающих колосьев что-то живое, девушка вздрогнула от неожиданности.
– Это просто маленькая мышка, она сама испугалась и убежала, – сказал Роб.
Он потянул Мэри к себе, в прохладу, испещренную маленькими пятнышками света. Оба внимательно вглядывались друг в друга.
– Я не хочу этого, Роб.
– Значит, и не будешь, Мэри, – отозвался он, хотя по глазам она видела, что он заставил себя дать такой ответ против желания.
– Не мог бы ты просто поцеловать меня, а? – робко попросила она.
Так их первая близость обернулась неуклюжим прохладным поцелуем – а он и не мог быть иным из-за ее внутренней напряженности.
– А остальное мне не нравится.
Понимаешь, я уже пробовала, – выпалила Мэри, и миг, которого она так страшилась, остался позади.
– Так у тебя, значит, имеется опыт?
– Только один раз, с кузеном в Килмарноке. Он сделал мне страшно больно.
Роб стал нежно целовать ее глаза, нос, она же тем временем боролась со своими сомнениями. В конце-то концов, кто это такой? Стивена Теддера она знала сызмальства, он был и двоюродным братом, и другом, и он причинил ей ужасную боль. А потом еще покатывался со смеху, глядя на нее, будто так уж забавно, что она ему это позволила – все равно что не протестовала, если бы он толкнул ее и она села бы задом в грязную лужу.
Пока Мэри одолевали эти невеселые мысли, англичанин начал целовать ее по-другому. Его язык теперь поглаживал ее губы изнутри. Неприятным это ей не показалось, она даже попыталась подражать ему, и тогда он засосал ее язык! Но стоило ему расстегнуть ей корсаж, как Мэри снова задрожала.
