— Две сотни!
— Так уверен, что мы побьем армян? — спросил Коршунов.
— На куски порвем! — ухмыльнулся римлянин. — Я тут намекнул кое-кому, что когда мы с вами с Мезии схлестнулись, эти самые армяне и растащили ваши повозки[60]. Да наши германцы их теперь зубами загрызут!
— Постой, ты о чем? Какие повозки?
— Как какие? Помнишь, когда вы Мезию грабили, а мы вас догнали? Вы бы ушли, если б армяне арканами повозки не растащили! Забыл?
— А… Вот ты о чем… Ну, так когда это было!
— Когда бы ни было, а такое не забывается.
Сколько вы тогда золотишка потеряли?
«Сколько я тогда людей потерял…» — подумал Коршунов.
О том поражении он старался не вспоминать. Хотя в итоге всё вышло не так уж плохо. Для него. Но не для тех, кого закопали в плодородную мезийскую землю…
— С арканами это Геннадий придумал, — сказал Коршунов.
— А кто об этом вспомнит? — резонно возразил Трогус. — Ты да я. А мы никому не скажем, верно? Кстати, — префект понизил голос, — есть у меня папирус египетский… Чудесная работа! Картинки, золотом и серебром писанные… Буковки — загляденье.
Не хочешь купить для наместника Геннадия? Всего две с половиной тысячи сестерциев… Даром почти. Наместник такое любит, ты знаешь.
— А что ж сам не предложишь? — поинтересовался Коршунов. Ох, не просто так льстил ему Трогус. Не льстил — подлещивался.
— Я не могу, — вздохнул римлянин. — Я Геннадию Павлу слишком многим обязан. Я ему свиток сей только подарить могу…
— Ну, так подари! — улыбнулся Коршунов.
— Не могу, — вторично вздохнул Тевд.
— Я за него двадцать ауреев отдал. Правда, новых, чеканки Александра Севера. Большие деньги!
Как префект лагеря Трогус ворочал куда большими деньгами, но Геннадий знал, что он — честен. Из казны ничего не украдет. Так у них в легионе принято. И за это следует благодарить Геннадия. Он своих людей с самого начала карьеры приучил: не воровать. У него в легионе офицеры даже взяток за освобождение от работ не брали. И гордились этим. А в легионе Коршунова — еще проще.
Большая часть — германцы. Эти могут старика до нитки обобрать и у ребенка последний кусок хлеба изо рта вырвать (если жрать захотелось), но — у чужого ребенка и у чужого старика. А среди своих — никакого воровства. Положи сейчас Коршунов кошелек с золотом на землю и уйди — до самого вечера пролежит, никто не тронет. А вечером кто-нибудь подберет и в принципию отнесет. Чтоб в темноте не потерялся и лежал в целости, пока хозяин не объявится.
