Поняла и почувствовала, что могу запросто свалиться в обморок от ужаса, вцепившегося в сердце.
– Элка, представляешь, Дэн меня спас!
– Я знаю.
– Он хорват, Элка!
– Серб!
– Откуда ты знаешь?! – Бизя сделал попытку вскочить, но верёвки удержали его. – Он с тобой откровенничал?! Уединялся?! Обещал познакомить с родителями?!
– Дурак ты!
– Дурак, – легко согласился он. – Только мне всё равно не нравится, что ты раньше меня узнала, что Дэн хорват.
– Серб!
– Да какая разница, – отмахнулся он от меня.
Мы шли вверх по тропинке. Коровы тащились за нами. До автобуса оставалось несколько метров.
– Сколько времени осталось, чтобы спасти бельгийцев?
– Три часа двадцать минут.
– Мы успеем. Отвяжите меня! Я поведу автобус!
– Автобус поведу я, – твёрдо сказал Никитин, отвязывая Бизона и помогая ему сесть в седле. – У меня нет черепно-мозговой травмы.
– Так сейчас будет! – дёрнулся в седле Бизя.
Я поймала его за руку и тихо сказала:
– Пусть за рулём будет Дэн. Я потом тебе всё объясню.
– Не-ет, он точно обещал познакомить тебя с родителями!
– А ты точно ударился головой!
– Хорошо, пусть Никитин ведёт автобус, но ты пообещай, что наденешь розовый сарафан, и мы уйдём в грузовой отсек заниматься любовью!
– Обещаю!
– Н-но! – Саданул Бизя пятками по бокам кобылы. – Она обещает!! Слышите, она обещает!!
Лошадь взбрыкнула задними ногами и понеслась, не разбирая дороги, обратно в горы.
– Стой! – заорал Никитин. – Тпр-р-ру!!! Как же ты меня задрал, Глеб Сергеич!! Как задрал!!
Я не стала смотреть, как Дэн с пастухом нагоняют взбесившуюся кобылу.
Я сорвала ромашку и стала гадать «любит – не любит».
– Тормоза у тебя паршивые! – крикнул из-за руля Никитин.
– Это у тебя руки кривые и ноги не из того места растут! – весело отозвался Бизя.
Мы с ним лежали на полке Викторины, прямо на жёсткой поверхности, не расстелив матрас.
Я всё-таки надела розовый сарафан, но идея уединиться с Бизей в грузовом отсеке оказалась неосуществимой по двум причинам: во-первых, после бомбардировки там царил полный разгром и были выбиты окна, во-вторых, шишки и рассечения на голове у Глеба не оставляли надежды, что он способен на что-нибудь кроме дурацких, бессмысленных разговоров.
