Пять…
Ванзаров упал на днище котла всем своим весом, обхватил руками, уперся носками ботинок в пол.
Три…
Он зажмурился.
Тишина.
Глухо охнуло, шарахнуло в живот так, что кишки подскочили к горлу, подбросило. Падая, Ванзаров ударился грудью о бронзовое днище.
Он сполз, не понимая, жив или не совсем. Дети сбились стайкой, плакали, но были целы. Пострадали елочные украшения, конфекты и орешки усыпали пол, свечки поломались. В остальном обошлось.
Он попытался встать, тело отказалось подчиниться.
Белочка сорвала голову.
Лицо, пунцовое от духоты, жгла ненависть. Сбросила беличьи варежки.
– Будь ты проклят, Ванзаров! – закричала Ариадна Клубкова, или Прасковья Ладо, или Ляля. Не имеет значения. – Дело будет закончено!
Из меха появился маленький «браунинг». Выставив руку, она пошла вперед.
Лежа на боку, Ванзаров попытался поймать пушистую ножку. Не дотянулся.
Услышал тихий хлопок. Вывернул голову, чтобы узнать, кому досталась крохотная пулька. Мадемуазель Рейс оседала на руках Самбора.
– Дура, зачем!
Ариадна шла вперед.
Туда, где прятался Горемыкин. Министр должен умереть. Покончить с его заместителями. Победа над тиранией. Какая разница, что за нее придется заплатить жизнью. Великая цель стоит жертв. Жертвы не имеют значения. Жертвы не в счет.
Путь преградил Пирамидов с армейским револьвером, в барабане шесть патронов. Полковник нажал на спуск, пуля ударила Ариадну в грудь. Она пошатнулась, откинув руку с дамским «браунингом», упала на колени, беличий хвост задрожал. Подряд ударили две пули, опрокинули ее на спину.
Пирамидов жал и жал на курок, вымещая обиду, злость и досаду, что девица дважды выставила начальника охранки глупцом. Вымещал поражение, которое не смыть кровью. Последние пули разорвали беличью грудь. Кружили и опадали ошметки меха.
Ударив сапогом, полковник плюнул в умирающее лицо.
– Рассчитались…
Он подошел к лежащему Ванзарову, оглянулся, навел ствол прямо в лоб.
– Жаль, что чиновник сыска погиб на посту, – сказал Пирамидов, отводя пальцем ударник револьвера.
– Вас будет не хватать.
Выстрел казался не слишком громким.
76Тишина звенела тревогой. Сидя в гостиной, Борис Георгиевич не знал, что делать. Четыре дня подряд от брата нет вестей. Сначала он слал строгие записки, потом угрожающие, потом исключительно грозные, а под конец умолял отозваться. Конечно, Родион не признает приличий, ни в грош не ставит старшего брата, поступает, как вздумается, и вообще позор семьи. Но так никогда не исчезал.
