Евнухи подняли персиянку очень рано, чтобы отправить ее в объятия хана помытой, причесанной и умащенной благовониями.
Едва танец закончился и гурганки быстрой вереницей удалились из трапезной, перед ханом возник гонец с кожаным мешком в руках.
– Подарок от эмира Бетсабулы, повелитель, – сказал воин.
Шагнув к столу с яствами, гонец развязал мешок и вытряхнул его содержимое прямо в блюдо с горячей лапшой, залитой чесночной подливкой с перцем.
Среди ханской свиты прозвучал хор испуганных возгласов. Евнухи и служанки в едином порыве подались прочь от стола: там, на дымящейся теплым паром лапше, лежала голова человека с открытым ртом и вытаращенными в ужасе глазами.
Это была голова эмира Коктая.
Не вдаваясь в объяснения, посланец Бетсабулы быстрым шагом вышел из трапезной.
Мухаммед-Булак затрясся от страха и завопил, чтобы к нему немедля вызвали дворецкого и кого-нибудь из улусных эмиров. Поднялась суматоха. Кто-то из евнухов кинулся выполнять повеление хана. Кто-то пытался его успокоить. Лекари велели музыкантам играть что-нибудь веселое, а блюдо с отрубленной головой засунули под стол.
Наложницы бросились было наутек, но в дверях столкнулись с отрядом воинов, которые были явно не из числа ханских телохранителей. Воины шли, тесня друг друга, в руках у них были обнаженные сабли и короткие копья. От них исходил запах железа, отсыревшей кожи и лошадиного пота. Их шлемы были украшены пучками конских волос.
Рабыням пришлось отбежать в сторону, чтобы не напороться на острия клинков и копий.
Воинский отряд заполнил почти всю трапезную, расположившись полукругом перед столом, за которым полулежал побелевший от страха Мухаммед-Булак.
– Я – чингисид! Я – хан! – дрожащим голосом выкрикивал Мухаммед-Булак в воцарившейся гнетущей тишине. – Меня нельзя убивать! Нельзя!.."
"Из толпы воинов вышел низкорослый желтолицый военачальник в позолоченном панцире и ребристом островерхом шлеме, его левый глаз был заметно у́же правого. На поясе у него висела сабля в позолоченных ножнах, с рукоятью, украшенной красными и синими драгоценными камнями.
– Рад приветствовать тебя, хан! – насмешливо проговорил военачальник, скрестив руки на груди. – Уверен, ты соскучился по мне. Мы так долго с тобой не виделись. Ну, не трясись! Тебя никто не тронет.
При виде желтолицего военачальника вся ханская свита склонилась в поклоне, кто-то даже упал на колени.
Лейла потянула Настасью за руку, видя, что та не спешит кланяться.
– Живо падай на колени, глупая! – сердито прошипела персиянка.
