Толстуха вспыхнула и поспешила на кухню за следующим блюдом.
Торсби зачерпнул вторую ложку супа.
— Для тех людей, которых я сегодня видел, такой супчик был бы настоящим праздником. Только суп и хлеб, не говоря уже о вине, которое вообще для них невообразимый восторг. — От его обычной благостности не осталось и следа.
— Не хочу показаться дерзким, ваша светлость, но вы сегодня не такой, как всегда. Вам нездоровится?
Торсби на секунду нахмурился, глядя в тарелку, а потом вдруг расхохотался.
— Вот что мне нравится в тебе, Арчер.
Ты совершенно не робеешь при виде моего кольца и цепи канцлера.
— Сегодня на вас цепи нет, — напомнил Оуэн.
— Действительно. Но она никогда не мешала тебе откровенно высказываться. Сегодняшнее мое одеяние привело меня к смирению, которого ты еще ни разу во мне не видел.
Оуэн испугался, не был ли он чересчур дерзок с архиепископом.
— Я имел в виду, что вы выглядите обеспокоенным, ваша светлость, бледным.
Торсби вздернул брови.
— Бледным? — Он задумался. — Возможно, Господь предупреждает меня, что мое время на исходе.
— К чему столь мрачные мысли, ваша светлость?
— Греховная погруженность в самого себя — вот моя проблема в последнее время. — Торсби наполнил бокал и осушил его. — Итак, что тебе удалось узнать в Беверли?
Оуэн, поняв, что Торсби не желает больше обсуждать свое настроение, описал непростые взаимоотношения обитателей Риддлторпа, а потом сообщил то, что узнал от миссис Ридли о Голдбеттере и его компании.
— Я не нахожу удивительным, что вновь всплыло это дело, затрагивающее корону, — заметил Торсби.
Оуэн изумился, убедившись, что имя Голдбеттера знакомо архиепископу. Тот даже на секунду не задумался, чтобы припомнить, кто это.
— Неужели это правда? — спросил Оуэн. — Неужели торговцы шерстью финансируют войну?
Торсби вздохнул.
— И да, и нет. Давай сначала воздадим должное превосходным блюдам, потом я расскажу тебе, откуда король Эдуард берет деньги на войну. Во время еды я не могу об этом думать, иначе аппетит пропадет.
Несколько минут они ели молча, потом Торсби все-таки не выдержал и нарушил тишину.
— А что ты думаешь о дочери Ридли?
Оуэн потянулся за вином, а сам тем временем подыскивал слова.
— Анна Скорби любит Господа, а не своего мужа. Думаю, поклонение Господу и есть ее истинное призвание. Но она единственная дочь в семье, а Гилберту Ридли хотелось породниться с семьей Скорби — видимо, на него произвела впечатление древность их рода. По словам миссис Ридли, ее зять вовсе не отличается терпением.
