А то стал и на практике осуществлять, причем в мировом масштабе. К чему это привело фюрера, ты, надеюсь, знаешь. Так и я, только в своих пределах. Вместе с друзьями завалил бродяг на кладбище. Да еще с особой жестокостью, чтобы силу воли воспитать и среди других выделиться. Самое ужасное, что среди них и ребенок маленький был. «Сверхчеловеком» я от этого, естественно, не стал, зато впал в другую крайность: мир недостоин меня – значит, надо из него уйти. И ушел бы… Мать раньше с работы вернулась и «Скорую» вызвала.
Вот, собственно, и все, – невесело закончил Сергей. – Противно было слушать?
Женя неожиданно по-матерински чмокнула Бакунина в лоб:
– Ты же раскаялся, – она пристально посмотрела на Сергея. – Носил все в себе и мучился?
– Раскаялся, – он вымученно улыбнулся. – Только тем бомжам от этого не легче. Они жили своими маленькими заботами и, наверное, строили свои планы на будущее. Я только сейчас понял, что бродягами становятся не только алкаши и наркоманы. Бывает, сложится жизнь так, что исправить ничего нельзя.
Как у нас сейчас. Кстати, те двое, что со мной «сверхлюдьми» пытались стать, уже в земле. Бог, наверное, наказал. А я на подходе. Даже если вдруг каким-то чудесным образом удастся отсюда выкарабкаться – точно в церковь пойду, покаюсь, а потом в ментовку сдамся.
Женя, напряженно покусывая ноготь, повернула к Сергею свое круглое миловидное лицо:
– Я тоже тебе расскажу, – чувствовалось, что эти слова даются девушке с большим трудом. – Я ухаживала за больной теткой, которую мать привезла в нашу квартиру.
Она капризничала, как, наверное, и все больные люди. В принципе это ведь можно понять, если захотеть. А я не хотела. От тетки плохо пахло, ей надо было по расписанию давать таблетки. Короче, никакой личной жизни. Подружки бегут на дискотеку, а я работаю сиделкой. Потом пошли горшки, проблемы с памятью, зрением, слухом. Я стала желать ей смерти, а затем и вовсе помогла отправиться на тот свет: не дала нужное лекарство, не вызвала «неотложку».
Сергей хотел сказать что-то успокаивающее, но передумал. Не то время и место.
– Самое интересное, – продолжала меланхолично Евгения, – что, когда она умерла, мне стало не хватать этого привычного графика жизни. Мне не надо было ни о ком заботиться, и я мучилась от этого. Когда выкидывали на свалку теткино старье, эти несчастные коробочки с пилюлями, я незаметно спрятала ее старые очки. Потом украдкой доставала их, рассматривала и плакала. Вот такие дела.
