Мы с Эльвирой вышли из подъезда.
– Поедем на моей машине, – предупредила я, увидев, что женщина направляется к синей «Мазде».
– А что будет со мной? – спросила Эльвира, когда мы двинулись в путь. – Меня будут судить? Но Костя мне ничего не рассказывал о своих делах, правда!
– Во всяком случае, вас задержат для дачи показаний, – ответила я. – Так положено в таких случаях.
Больше Эльвира ни о чем меня не спрашивала, всю дорогу она с угрюмым видом сидела и молчала.
Когда мы миновали мост через Волгу и въехали в Покровск, женщина стала направлять движение машины и говорить, куда следует свернуть.
Вскоре мы добрались до Квасниковки. В основном в поселке стояли небольшие двухэтажные дома. Я свернула в тихую улочку и остановила машину у добротного деревянного забора, за которым виднелся одноэтажный дом из белого камня. Эльвира отворила ворота, и мы вошли в густо заросший деревьями и кустарниками сад.
Мы подошли к широкому крыльцу и поднялись вверх на несколько ступенек.
Эльвира открыла дверь и первая прошла внутрь дома.
– Кто там? – послышался голос Трегубенкова. – Эльвирочка, ты уже приехала? – снова спросил заведующий хозчастью.
– Можно сначала я войду в комнату и подготовлю Костю? – Эльвира посмотрела на меня просящим взглядом. – Знаете, я готова следовать за Костей куда угодно. Если его отправят в тюрьму… куда-то очень далеко… то я тоже поеду за ним, – еле слышно закончила она и смахнула слезы.
«Тоже мне, жена декабриста, – подумала я, – ты, голубушка, еще пойдешь как соучастница».
– Ладно, сообщите ему, – разрешила я и пропустила Эльвиру вперед.
– Эльвирочка, это ты? – снова спросил Трегубенков.
– Костя, это я, – ответила женщина, входя в комнату, где находился Константин Владимирович, – только я не одна.
– Ты привезла врача? – спросил Трегубенков. – Он мне сейчас очень нужен, у меня сильно болит рука.
– Нет, Константин Владимирович, – сказала я, входя в комнату вслед за Эльвирой, – это не врач, но вам скоро его предоставят.
– Предательница! – закричал Трегубенков. – Я так и знал! Никому нельзя доверять! Никому! За сколько серебренников ты меня продала? Иуда!
– Успокойтесь, пожалуйста, Константин Владимирович, – сказала я, подойдя к дивану, на котором полулежал Трегубенков с перевязанной левой рукой.
Рука его покоилась на удобной «думке». Рядом с диваном стояло кресло, накрытое пушистым пледом.
