Он все очень хорошо понял и кажется, тоже сдерживался, чтобы не закатить мне скандал.
— Еще раз повторяю, — нервно выдыхая, изрек еще чуть более громче. — Ваша дочь мне не нужна, — глядя ему в глаза, доходчиво повторил я свое решение. — Мне претит мысль о том, что я буду жить под одной крышей с сестрой убийцы моей дочери и жены.
— Миш, — жалобно, с толикой чувства вины в голосе, Шмелев произнес мое имя.
Он, видимо, наивно полагал, что от меня скроют этот момент, поэтому, его голос сразу же переменился, а голова, автоматически опустилась.
— Мне очень жаль, что Алиса натворила такое, — тихо протянул он. — Клянусь, я сожалею. Мне придется искупать перед тобой вину всю свою жизнь, я знаю, — приложив ладонь к сердцу, заверял он. — Это мой грех, я признаю.
Чушь собачья. Если бы дела решались простыми извинениями, то в мире был бы хаос. Благо, его чокнутая дочь находилась в тюрьме строгого режима на другом конце страны, куда я тоже планировал как-нибудь наведаться, чтобы посмотреть этой подлой суке в лицо.
— Но моя дочка, — прошептал он с грустью. — Настенька — чистая, добрая. Она ни в чем не виновата. Она так тебя ждала, когда все вокруг уже похоронили, — от его слов меня будто ударило молнией, а сердце мгновенно сжалось. — Ей через такое пришлось пройти, — и я жестом прервал его слезливую речь.
— Я понял, — безразличным тоном завершил я. — Мы можем закончить на этом?
Шмелев отрицательно покачал головой.
— Мои юристы свяжутся с вами на днях, — вынес свой вердикт, потирая уставшие глаза.
— Так как… Анастасия, — с трудом произнес ее имя, сжимая ладонь в кулак. — Все-таки, моя… жена, — брезгливо протянул я. — То я оставлю ей значительную часть своих денежных средств после нашего развода, — ударив ладонью по столу, произнес свое решение. — Это все, что я могу предложить вам.
Шмелев распахнул свои глаза и на секунду застыл, после чего, тяжело выдохнул.
— Ты разводишься с моей дочкой?
— Да, — кивнул я.
Мне не стало ни на грамм легче.
Будто разговор с ним подвел к пропасти, и от падения спасал лишь один крошечный шаг.
— Сынок, я умоляю тебя, одумайся, — сипло произнес он, чуть ли не плача. Нам обоим было не по себе от того, как унизительно выглядела наша беседа.
Возможно, я был очень жесток, поступая так с мужчиной, годившимся мне в отцы, но меня распирало от злости. За все те годы, что я провел в добровольном заточении в этом доме из-за его дочери, зятя, его добровольного безразличия.
