Он думал о том, что вероятно, сын никогда его не простит, когда узнает всю правду.
— Это все херня, — завершил он. — Николай, я больше никаких дел с тобой иметь не хочу. Мы друг другу итак много боли причинили.
— У моей дочки истерика, — цокнув, покачал головой нервный Шмелев. Слова Соколовского для него больше не имели никакого значения.
Перед глазами у Шмелева до сих пор было мертвецки-бледное лицо его дорогой, младшей дочери, в которой он души не чаял. Когда старшим дочерям было позволено многое, когда Агата и Алиса могли сами распоряжаться своей судьбой, Анастасии же, он не позволял практически ничего.
Не потому что не любил ее, напротив, он очень сильно ее любил. Он любил всех дочерей одинаково сильно, но в отличии от старших, младшая дочь была совсем изнеженной, доброй, наивной и он сильно боялся, что с ней что-то может произойти. Что она свяжется с плохим, недостойным ее, парнем, который погубит ее жизнь и сделает несчастной.
И сейчас, стоя у окна, он ненавидел эту отвратительную, нахальную иронию судьбы, искусно насмехающуюся над ним.
Он еле сдержал себя под контролем, когда увидел Настю в крови, в постели прошлой ночью. Его дочь, примерная, послушная и ласковая, убивалась, плакала и подвергала свою жизнь опасности из-за какого-то парня. Да еще и такого, который и мизинца ее не стоил.
Что, если бы он не подоспел вовремя и его нежная, любимая девочка умерла этой ночью?
Он ненавидел Михаила еще с тех времен, когда из-за него пострадала его старшая дочь. Кто же знал, что, оберегая и лелея Настю, воспитав как принцессу, он лично вручит ее именно этому подонку.
Не уследил, недостаточно хорошо берег. Он боялся этого больше всего на свете и именно это с ним и произошло.
Николай Шмелев проклинал себя за это. Лучше бы он сгнил в тюрьме, чем выдал ее замуж за Михаила.
— Понимаю, — согласился Соколовский. — Все это дерьмо завершится, вот увидишь, — уверенно произнес он. Хотя уверен он совсем не был. — Мой сын вернется, и мы без проблем аннулируем этот брак.
— Ты охренел?! — сузив глаза в прищуре, выпалил Шмелев.
Едва сдерживался, чтобы не врезать кулаком Соколовскому по лицу. Его сдерживало лишь воспитание и болезнь родственника. — То есть захотел женил, захотел развел?!
— Да, именно так, — проговорил он. — Долги свои тоже себе оставь, — брезгливо протянул он. — Мне твои гроши на хрен не сдались, — добавил мужчина.
Шмелев громко, с безразличием выдохнул, а затем вернувшись в кресло, зарылся ладонями в свои короткие, седеющие волосы.
